И так скучно и тяжко было в этой "господствующей церкви", что когда Суворин с Бурениным основали "Новое время", успех его и в публике, и в подборе сотрудников на три четверти можно объяснить тем, что радом с "господствующей церковью" появилась покладистая часовня, где -- молись как хочешь и знаешь, только звучало бы ярко и талантливо. "Новое время" выращено не субсидиями, которых Суворин никогда не получал, и не большими капиталами, которых он в те годы еще не имел,-- но почти исключительно -- с одной стороны, глубокою антипатией общества к "Московским ведомостям", с другой -- сушью и скукою "Русских ведомостей" и бездарностью "Новостей". Уму самостоятельному и независимому некуда было деваться: направо -- вонючее болото катковщины, налево -- зеленая скука либеральных доктринеров-шестидесятников. Для начинающего писателя либеральная пресса того времени была настоящим прокрустовым ложем, на которое возлечь невозможно было, не претерпев ранее некоторого членовредительства. Это было убежденное и предумышленное царство золотой середины, созданное, однако, далеко не серединными людьми, которое поставило для своих деятелей мерку, точно для рекрутов в воинском присутствии. Десятки очень талантливых людей, оказавшихся выше мерки, либо покорно пригинали свои головы ниже ее уровня (Мамин), либо больно ушибались об нее. Ушибы эти запугали молодежь настолько, что, например, снести свою рукопись в редакцию "Русских ведомостей" считалось весьма смелой претензией. Не по боязни художественного суда, а именно потому, что -- мало ли что ты там написал, а скажи-ка нам: откуда еси и како веруеши? Может быть, это было и предубеждение, но родилось же оно откуда-нибудь. Чехов там обжегся и не любил о том вспоминать. Два рассказа, впоследствии вошедшие в "Сумерки", были ему возвращены из "Русских ведомостей" -- вряд ли по недовольству их литературными недостатками, а просто потому, что Чехов не скрыл в себе легкомысленного сотрудника "Будильника" и "Осколков". Я, когда в 1884 году "Русские ведомости" напечатали мою "Алимовскую кровь", ей-Богу, ходил по Москве, уверенный, что на меня каждый встречный прохожий смотрит: вот идет счастливец, которого печатают в "Русских ведомостях"! И, так как веровали мы в шестидесятный катехизис плохо, а экзаменоваться, по молодому самолюбию и своеволию, редко кто имел большую охоту, то весьма скоро либеральное море осталось без прилива молодых сил, а между последними начал развиваться к нему даже некоторый глухой антагонизм. Истекал он отнюдь не из каких-либо реакционных веяний, дышавших на молодежь: я не помню в тогдашней молодежи реакционеров даже из числа катковских лицеистов. Это поколение потом испакостилось. А просто, как опять-таки мой Брагин говорит:
-- Конечно, я считаюсь в либеральном лагере... и очень горжусь честью, право!.. Но -- между нами будь сказано: лагерь, партия... претят... эти кодексы!.. Таланту в них тесно!.. Знаете ли, я диссидент по натуре: чрезмерное правоверие меня бесит и вызывает на протест!.. так и подмывает восстать против всех скрижалей и заповедей!
Собеседница возражает ему:
-- Но как же без скрижалей? Ведь заповеди -- это принцип?
А он сердито отвечает:
-- Ах! Вот слово, которым в России злоупотребляют, как маслом в кашу: вали больше, авось не испортишь... Принципы растут вместе с культурою и проявляются человеком вовсе не потому, что он примет на себя кличку либерала или консерватора, а потому, что, если он культурен, они живут в его уме и сердце почти как прирожденные идеи, и, как подсказывают ему ум и сердце, так и должен он направлять свою деятельность... Да... Искренность мысли, искренность слова, искренность дела... Никакого лицемерия... Никаких оков на мысль... Поверьте мне пред вами один из самых свободомыслящих людей в России,-- я слыву красным, стою на дурном счету у правительства... Но -- вообразите себе невообразимое: в лагере Каткова случайно или по ошибке поддерживают какую-либо согласную с моими взглядами меру. Неужели мне не воспользоваться, пренебречь этою поддержкою только потому, что она -- из лагеря Каткова, а имя Каткова зачеркнуто для либералов кодексом партии густо-нагусто и самыми красными чернилами?!
И -- все это по совокупности резюмировалось обобщающим признанием:
-- Шестидесятые годы -- прекрасная историческая эпоха, но ведь у нас сейчас стоят уже восьмидесятые,-- двадцать лет разницы... И неужели мы ни на шаг не ушли вперед, ни на йоту не поумнели после той эры? Я снимаю шляпу пред заслугами шестидесятников, с почтением и любопытством изучаю их политический и нравственный кодекс, но -- моя личная свобода, мое "я" -- мое внутреннее великое "я", то есть от себя выработанное убеждение,-- дороже мне всех кодексов в мире... Так что -- не зовите меня либералом. Я сотрудничаю в либеральных органах и дружу с либеральными группами, но я не считаю себя либералом... Нет, нет, я слишком индивидуалист!
Молодость, доведшая до этих точек зрения, нуждалась в канале, который в обход педантических и деспотических либеральных островов излил бы избыток сил ее в русское море. "Новое время" умело предложить такой канал. Таким образом, в русле его очутились очень значительные и никак не реакционные, даже не охранительные силы -- вроде Ясинского, Гнедича, Тихонова, и уже ярко передовые -- вроде Альбова, Баранцевича и Потапенка. Очутился и Антон Павлович Чехов. Мне уже не раз приходилось говорить о том, что для этого появления ему отнюдь не требовалось какой-либо эволюции вправо. "Новое время" восьмидесятых годов нисколько не походило на "Новое время" XX века. Тогда его никак нельзя было назвать правою газетою. На столбцах его часто можно было встретить проповеди, гораздо более радикальные, чем в "Русских ведомостях", и высказанные с такою резкостью, от одного намека на которую бедный O.K. Нотович, сверхцензор собственной газеты, упал бы в обморок. От газет левых тогдашнее "Новое время" отделяла только волна начавшего входить в моду и силу национализма и -- временами -- чрезмерное усердие в монархической лирике. В общественных вопросах позиция газеты была безусловно демократическая. И, например, по вопросам самоуправления, народного образования, суда, народного продовольствия и гигиены, по женскому вопросу, можно было -- повторяю -- говорить с "краснотою", которой не могла позволить себе признанно либеральная печать. Все эти вольности газеты искупались пред начальством теми ее качествами, за которые Салтыков дал ей кличку "Чего изволите?". Но эти искупления не касались ее сотрудников по художественной литературе, и от них к этой части газеты приспособления отнюдь не требовалось. Что же касается кличек, то ведь не более отрадны и те, которыми великий сатирик сыпал налево, окрестив "Голос" -- "Старейшею российскою пенкоснимательницею", "Русские ведомости" -- "Пригорюнившись сидела". А о "Новостях" он выражался, что, когда ему приносят номер этой газеты, то ему чудится, будто в комнату вошел дурак.
Чехов не мог миновать "Нового времени", потому что "Новое время" было типично для восьмидесятых годов, и тип тянул к себе выделяемые эпохою разновидности. Чехов не мог сойтись с либеральною Москвою прежде, чем она из шестидесятной не переродилась в семидесятную и в лице хотя бы Гольцева или Владимира Немировича-Данченка не приблизилась к восьмидесятному типу. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Если бы Чехов не прошел своего нововременского стажа, он не был бы типическим "восьмидесятником". А если бы он не явил себя типическим "восьмидесятником", то не исполнил бы той литературной миссии, которую возложила на него русская эволюция: похоронить шестидесятые годы, выродившиеся в тормозящую прогресс обывательщину, и разрушением их расчистить место для созидания нового, уже надвигавшегося могучими предчувствиями века. Для того, чтобы пришел новый пролетарский романтизм Максима Горького, надо было, чтобы атомистический реализм Чехова добил старый дворянский романтизм "лишних людей" и лишил авторитета тенденциозно публицистическое художество шестидесятых годов. Известно, что он сам сливал себя с "восьмидесятыми годами":