-- Не дал, а достал. Это я теперь могу давать, а тогда нищий был. Она просила, я достал. А кто куда за чьим хвостом треплется, я знать не обязан.
-- Да теперь и не все ли равно?-- усмехнулся Вендль. -- Победителей не судят.
Симеон стоял у письменного стола, выпрямившись с видом гордым и мрачным, как вызывающий борец, который знает, что публика его не любит и охотно ждет его поражения, но ему все равно: он знает свои силы и пойдет на арену бороться назло всем им, этим недоброжелающим.
-- Я человек, может быть, грубый, но прямой, -- сказал он наконец. -- Скрывать не хочу и не стану. Конечно, наследство я фуксом взял. Завещание в мою пользу дядя написал со зла, под горячую руку, когда Мерезов уж очень взбесил его своим беспутством.
Вендль смотрел на него с участием.
-- Ты пожелтел, и тебя как-то дергает, -- заметил он. Симеон пожал плечами.
-- Любезный мой, -- тоном даже как бы хвастливого превосходства возразил он, -- я продежурил несколько лет, а последние с лишком два года почти безвыходно, при больном свирепом старичишке на положении только что не лакея. Это не сладко.
-- Особенно при твоем характере.
-- Каждый день, каждый час я дрожал, -- говорил Симеон, и голос его в самом деле дрогнул на словах этих, -- что дядя сменит гнев на милость и господин Мерезов пустит меня босиком по морозу.
-- Я не выдержал бы! -- улыбнулся Вендль. -- Черт и с наследством!