Эмилия Федоровна, зажав янтарное лицо в белые ручки, осиянные изумрудами, глядела на него из-под черного леса прически долго, вдумчиво, серьезно.
-- Несчастный ты человек, Симеон! -- вздохнула она. Сарай-Бермятов дрогнул щекою.
-- Ну вот, -- пробормотал он с усилием перевести гримасу в улыбку, -- дожил и волк до того, что жалеть его стали...
-- Несчастный, истинно несчастный, -- повторила она.-- Жалела я тебя и тогда, когда ты за этим своим наследством охотился, а теперь вдвое жалею. Плохо твое дело. Погубит оно тебя. Лучше для тебя было бы никогда не прикасаться к нему...
-- Ну, я другого мнения, -- сухо возразил он, -- и притом, милая Сивилла...
Он выразительным кивком указал на место, куда Эмилия Федоровна только что спрятала полученные от него деньги. Янтарь лица ее чуть покраснел, будто зажегся внутренним огнем, но отвечала она спокойно, голосом равнодушным, ничуть не дрогнувшим и не повышенным:
-- А что мне? Я тут орудие, человек посторонний... Ты попросил у меня помощи, я тебе сказала, что помощь моя будет стоить столько-то, ты заплатил, я помогла -- и сегодня вот ты сам же, как только приехал, поспешил заявить мне, что мы квиты... Ну, квиты так квиты. Но права психологической критики чрез это я, надеюсь, не лишена...
-- Зачем же помогла, если верила, что помогаешь во вред мне?-- недоверчиво усмехнулся Симеон.
Она искусственно удивилась, широко открывая алмазы глаз.
-- Да кто ты мне? Муж? Брат? Отец? Любовник? Э, миленький! "Було колысь" {"Было когда-то" (укр.).}, как говорит мой кучер Ничипор... Имеешь свой разум в голове, на что тебе моя маленькая женская сметка... Квиты, голубчик, квиты!