Она молча склонила голову.
И оба молчали.
И тихо было в пестрой и блеклой турецкой диванной, под фонарем, который расцвечал ее узоры своею острою не мигающею электрическою жизнью.
Наконец Симеон поднял опущенную, будто раздавленную, голову и произнес значительно, резко, твердо:
-- Верить подобным слухам, Эмилия Федоровна, все равно что считать меня вором.
-- Далеко нет, -- спокойно остановила она, -- это значит только, что ты пришел и сел на пустое место, не поинтересовавшись тем, почему оно опустело.
-- Ты мне помогала в том, чтобы я сел на место это, да, ты мне помогала! -- воскликнул он, обратясь к ней почти с угрозою.-- Помни это!.. Если ты берешь на себя смелость меня осуждать, то не исключай и себя: значит, ты моя соучастница.
Она резко возразила:
-- Поэтому-то я и не безразлична к тому, как город это принял и что говорит... Я совсем не желаю быть припутана в молве людской к грязному делу... Ты опять киваешь, что мне заплачено? Ошибаешься. Мне заплачено за дележ, а не за грабеж.
Он угрюмо молчал, а она, сверкая глазами, наседала на него все строже и строже: