-- Все, что тебе угодно,-- сказала она.
А Епистимия протяжно и веско говорила, как рубила:
-- Влюблен он в вас без ума и памяти, Гришутка мой бедный. Вот оно что.
И, зорко наблюдая за облившимся красною зарею лицом Аглаи, прочла в нем не только изумление, а почти испуг... Аглая молчала несколько секунд, словно стараясь понять что-то слишком чуждое, и наконец произнесла голосом и укоряющим, и извиняющимся, голосом самообороны, отстраняющей дурную шутку:
-- Ой! Что это, Епистимия? Зачем? С какой стати? Не надо!
Слишком искренне и просто это вырвалось, чтобы не понять...
"Провалилось дело! Рано! Поторопилась ты, девка!" -- молнией пробежало в уме Епистимии. Следующей мыслью было -- в самом деле перевести все сказанное в шутку, рассмеяться самым веселым и беззаботным голосом. Но какой-то особый инстинкт отбросил ее от этого намерения в сторону, и она, серьезная, возбужденная, с широкими глазами, принявшими цвет и блеск морской воды, лепетала, с каждым словом касаясь колен Аглаи дрожащими пальцами:
-- Извините, Аглаечка, извините! Позвольте говорить.
Аглая, пожимая плечами, говорила мягко, извинительно, стараясь сгладить положение -- острое и колкое:
-- Это братья в шутку, дурачатся... Модест, Иван... дразнят меня...