А Епистимия торопилась:
-- Аглаечка, разве же я не понимаю, что подобное с его стороны -- одно безумие? Аглаечка, я же не дура! Позвольте говорить!
Аглая сложила руки на коленях движением внимания и недовольства.
-- Да как же мы будем говорить,-- сказала она,-- если ты так вот сразу за племянника в любви мне объясняешься? Ведь это же ответа требует. Я Гришу хорошим человеком считаю, мне жаль сделать ему больно. Зачем же ты и его, и меня в такое положение ставишь, что я должна его обидеть?
Епистимия на каждое слово ее согласно мотала головою и касалась платья пальцами.
-- Аглаечка, душа моя, все понимаю. Хорошо знаю, что любовь Гришина -- дерзкая и безнадежная. Когда же я не знала? Дурак он. Истинно подтверждаю, что дурак оказался. Не за свой кус берется, рубит дерево не по топору. А все-таки, голубчик мой! Ангельчик! Собинка вы моя! Ну позвольте умолять вас! Ну прикажите ручки ваши целовать!..
Она сползла со стула и повалилась Аглае в ноги, стукнув лбом в носок ее ботинка. Аглая вскочила, испуганная, смущенная, пристыженная.
-- Встань, Епистимия Сидоровна! Как можно?! Встань!
Но Епистимия ползала за нею на коленях, ловя ее за платье, обращая к ней лицо с настойчивыми, нестерпимо сиявшими сквозь хлынувшие слезы синими глазами.
-- Солнышко вы мое! Если заговорит он с вами о любви своей -- радостная вы моя! -- не обескураживайте вы парня моего! Не убивайте!