Но Епистимия, пожимая ее костлявым своим объятием, похлопывая по колену костлявою рукою, говорила с нервным, лукавым смешком сквозь слезы:
-- Мне лишь бы сейчас-то его уберечь, а в течение времени, будьте спокойны: образуется. Все силы-старания употреблю, чтобы его фантазию освежить и возвратить парня к рассудку. Тоже имею над ним властишку-то. Только теперь-то, сразу-то в омут его не толкайте.
Аглая встала. Ей и хотелось сделать что-нибудь приятное для Епистимии, которая всегда была к ней отличительно ласкова и добра пред всеми другими Сарай-Бер-мятовыми, и дико было, не слагалось в ее уме требуемое обещание.
-- Ужасно странно, Епистимия Сидоровна! -- произнесла она, еще не зная, в какую форму облечь свой отказ, и в смущении перебирая безделушки на Зоином комоде.
А Епистимия, оставшись сидеть на кровати со сложенными в мольбу руками, смотрела на Аглаю снизу вверх чарующими синими глазами и говорила с глубокою, твердою силою искренности и убеждения:
-- Барышня милая, пожалейте! Ведь что я в него труда и забот положила, чтобы из нашей тины его поднять и в люди вывести! Мать-то только что выносила его да родила, а то -- все я. Пуще роженого он мне дорог. Теперь он на перекрестке стоит. Весь от вас зависит. Пожалеете -- человеком будет, оттолкнете -- черту баран. Что я буду делать без него? Ну -- что? Света, жизни должна решиться!
Аглая, тронутая, хорошо знала, что это правда, и ей еще больше хотелось помочь Епистимии, и еще больше она недоумевала.
-- Что же я должна сказать ему? Я, право, не знаю. Епистимия подошла к ней, ласковая, льстивая, гибкая.
-- Мне ли, дуре, учить вас? Вы барышня образованная. У вас мысли тонкие, слова жемчужные.
Аглая отрицательно качнула головой.