Епистимия в эти слова так и вцепилась, торжествующая, расцветшая.
-- Кабы только испортил, родная! -- возбужденно подхватила она.-- Кабы только испортил! Потеряет он себя, Аглаечка! Верьте моему слову: вот, как самый последний оглашенный, себя потеряет!
Аглая, подняв свои длинные черные ресницы, осветив ее задумчивыми, ласковыми глазами, повторила решительно и твердо:
-- Быть причиною того, чтобы чья-нибудь жизнь разрушилась, этого я и вообразить для себя не умею. С таким пятном на совести -- жить нельзя...
Синие глаза победно сверкнули, увядшие губы Епистимии сжались в важную складку, и все лицо приняло такое же значительное выражение, как те слова, которые она про себя подбирала, чтобы сказать их Аглае...
Но в скрипнувшей из коридора двери показалось курносое лицо Марфутки и пропищало, что архитектор от барина Симеона Викторовича уехал и барин Симеон Викторович приказывает тетеньке Епистимии, чтобы немедленно шла к нему... Глядя на Аглаю, Епистимия не могла не заметить, что она, как лучом, осветилась радостью прервать тяжелый разговор... И эта нескрываемая радость заставила ее придержать язык и замолчать то важное, что на нем уже висело.
"Не время,-- подумала она.-- Не поспело яблочко. Сорвешь -- погубишь, укусишь -- оскомину набьешь..."
И, накинув на острые плечи серый платок свой, она только низко поклонилась Аглае.
-- Уж я пойду, Аглая Викторовна, а то Симеон Викторович будут сердиться... Очень много вами благодарна... Век не забуду вашей ласки, как вы меня приободрили... А разговор этот наш позвольте считать между нами неконченым, и, когда у вас время будет, разрешите мне договорить...
Аглая ответила ей только нерешительным и неохотным склонением головы...