-- Так ты принимаешь это во мне как пустые слова?-- произнес он протяжно, полный неизмеримого превосходства.-- Ах ты младенец тридцатилетний! Ну, и да благо та будет, и да будеши долголетен на земли... Дай-ка папиросу, младенец!
Он помолчал закуривая. Потом продолжал важно, угрюмо:
-- Иногда, мой любезный, я так пугаюсь себя, что мне и самому хочется, чтобы это были только пустые слова... Но... Есть что-то, знаешь, темное, первобытное в моей душе... какая-то первозданная ночь... Ко всему, что в ней клубится, что родственно мраку, гниению, тлению, меня тянет непреодолимою, против воли симпатией... Я человек солнечной веры, друг Иван; я был бы счастлив сказать о себе, как Бальмонт:
Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце...
Но -- представь себе: я больше всего люблю видеть -- наоборот, -- как солнце меркнет и затмевается, как его поглощает дракон черной тучи, высланный на небо враждебною ночью... Когда я еще верил и был богомолен, то часто за обеднею дьявол смущал меня сладкою мечтою: как хорошо было бы перевернуть весь этот блеск, золото, свет на сумрак и кровь черной массы... Скажи, Иван: ты помнишь, как зародилась в тебе первая половая мечта?
-- Ну вот, что вздумал спрашивать, -- добродушно сконфузился Иван.
-- Однако?
-- Черт ли упомнит... глупости всякие...
-- Нет, ты припомни!..
-- Да, ей-Богу, Модест... Что тут вспоминать?.. Никогда ничего особенного... Я ведь не то что ваш брат, утонченный человек...