-- Да ведь не чурбан же ты, однако, и не зверь, которому природа указала для этих эмоций инстинктивные сроки. Ведь всколыхнуло же в тебе что-нибудь идею пола, был какой-нибудь толчок, который однажды внезапно сделал тебя из бесполого мальчишки мужчиною и указал дорогу к наслаждению...
Иван, краснея и даже с каплями пота на лбу, тер ладонью свою раннюю лысину.
-- Разумеется, был...
-- Ну?
-- Да решительно ничего нет интересного... как все...
-- Мне интересно, -- капризно, со светящимися глазами приказал Модест.-- Я требую, чтобы ты рассказал... Мне это надо. Как новый человеческий документ. Я теперь собираю коллекцию таких начинаний...
-- Для твоего философского труда?-- с благоговением спросил Иван.
Модест прикрыл глаза и с растяжкою произнес:
-- Да, для будущего моего философского труда...
Против этого аргумента Иван уже никак не в силах был протестовать: если бы тем мог содействовать будущему философскому труду Модеста, он охотно позволил бы повесить себя на отдушнике за шею даже на немыленой бечевке. Научная цель допроса сняла с него стыд, и он деловито и обстоятельно изложил, будто рапортовал по службе начальству, постоянно, после каждой фразы, понукая память свою, точно отвечая нетвердо в ней улегшийся, лишь механически усвоенный урок: