-- Ну-с, было мне пятнадцать лет, ну-с. Ну-с, Епистимия тогда была молодая, ну-с. Ну-с, Симеон приехал из университета на каникулы, ну-с. Зачем, я думаю, они все вдвоем в малину прячутся, ну-с. Ну-с, и однажды подкрался, подсмотрел их в малине, ну-с... Только и всего...
-- Только и всего?-- разочарованно повторил Модест.-- И это твое первое мужское волнение?
-- Уж не знаю, первое ли, пятое ли... Только это я помню, а другие позабыл... Может, и было что... Позабыл!.. Я тебе говорю, Модест, -- жалостно извинился он, -- простой я человек, уж какая у меня психология! Казарма!
-- Д-да, Оскаром Уайльдом тебе не бывать, -- пренебрежительно процедил сквозь зубы с закушенною в них папиросою Модест.-- И вечно-то у вас -- напрямик: женщина... самка... бурбоны вы все!.. Всегда наглядная, грубая, пошлая женщина... Ф-фа!
Он подумал, вынул папиросу изо рта, перешвырнул ее через комнату на медный лист и, значительно глядя на брата, сказал:
-- Во мне первую половую мечту пробудил Гаршина рассказ... "Сказка о жабе и розе"... Помнишь?.. Ну? Что же ты вытаращил на меня свои выразительные поручицкие глаза?..
-- Очень помню, Модест... Но... но... извини меня... Я никак не могу взять в толк: Гаршин -- и половая мысль... решительно не вяжется, брат... Сказка отличная... трогательнейшая сказка, можно сказать... Но -- хоть убей... что же есть там такого?
-- Я так и знал, что ты ничего не поймешь!.. Никто не понимает...
Модест прикрыл глаза рукою и мечтательно проскандировал слог за слогом:
-- "И вдруг среди звонкого и нежного рокота соловья роза услышала знакомое хрипение: