-- Я сказала, что слопаю, и слопаю!.." Брр! -- Он странно содрогнулся и, помолчав, спросил с насмешкою: -- Твои симпатии, конечно, все на стороне этой пышноцветной красавицы, погибающей девственной розы?
-- Конечно, да, Модест, -- изумился Иван.-- Полагаю... как все... Иначе быть не может...
-- Ну да... еще бы... "как все...", "иначе быть не может...", -- презрительно передразнил Модест, поворачиваясь к нему спиною, к стене -- лицом.
-- Не жабе же сочувствовать, Модест!..
Модест выдержал долгую паузу и возразил с длинною, мечтательною растяжкою:
-- Жабе сочувствовать нельзя... н-нет, не то чтобы нельзя... трудно... Есть в человеческой душе что-то такое, что... ну, словом, почему -- в конце концов -- как оно ни интересно, -- а не признаешься в том... неудобно сочувствовать жабе!.. Но когда серая жирная жаба хочет отправить в брюхо свое целомудренный цветок, на котором улетавшая утренняя роса оставила чистые, прозрачные слезинки, -- это... это... Любопытно, Иван! Клянусь тебе лысиною твоею -- чрезвычайно развлекательно и любопытно-Странно смеясь, повернулся он к Ивану, поднялся на локте, а в глазах его мерцали нехорошие огни и на скулах загорелся румянец.
-- Ты пойми,-- сквозь неестественный, сухой смех говорил он, -- ведь я не то чтобы... ведь и мне жаль розу... И тогда вот, как я тебе сказал, жаль было, и теперь жаль... И лепестки под слезинками росы ценю, и аромат, который даже жабу одурманил... все... Но только мне всегда ужасно было -- и сейчас вот досадно--на эту противную девчонку, которая так преждевременно отшвырнула жабу от розы концом башмака...
-- Если бы она не отшвырнула, жаба слопала бы розу, -- глубокомысленно заметил Иван.
Модест возразил с тем же двусмысленным, больным смехом:
-- Ну уж и слопала бы... Авось не всю... Может быть, так только... на пробу... лепесток бы, другой укусила?..