-- А сплетня откуда?-- вскричал он.
Епистимия равнодушно завернулась в платок свой.
-- Почем я могу знать?-- сказала она.-- Не от меня.
Теперь Симеон ей прямо в лицо грозно, пристально смотрел, вертя в руке тяжелую ясеневую линейку. Ни взор этот, ни жест, откровенно злобный, о большом, сдержанном гневе говорящий, не отразились, однако, на женщине в платке каким-либо заметным впечатлением.
-- Горе тебе, если ты продала меня врагам моим, -- с удушьем в голосе произнес Симеон.
Епистимия подняла ресницы и показала на мгновение глаза, неожиданно прекрасные, глубокие глаза, голубые, как горные озера. Странно было видеть их на этом нездоровом, изношенном лице плутоватой мещанской ханжи.
-- Если бы я вас продала, -- мягко и учительно, как старшая сестра мальчику-брату, сказала она, -- так теперь здесь хозяином был бы Мерезов, а покуда Бог миловал: владеете вы.
Симеон порывисто встал от стола
-- Вот этим словом своим -- "покуда" -- ты из меня жилы тянешь.
Епистимия опустила ресницы. Губы ее опять тронула улыбка.