Симеона перекрутило внутреннею судорогою, и страшно запрыгала его правая щека, но бешеный взгляд его встретился с глазами Виктора, и было в них нечто, почему Симеон вдруг опять сделался меньше ростом и стал походить на большую собаку, избитую палкой.
-- Ты уже не в состоянии меня оскорбить, -- сказал он голосом, который -- он сам слышал -- прозвучал искусственно и фальшиво.-- От твоих ругательств меня защищает мораль истинно русского патриота и дворянина.
-- В броню зашился?-- усмехнулся Виктор.
Но Симеон обрадовался занятой позиции и победоносно твердил:
-- Пеняй сам на себя. Зачем проговорился? Виктор пожал плечами.
-- Все равно ты добром не отдал бы. Знаю я твои комедии. Ну а насилием...
-- Ты не смеешь насиловать меня в моих убеждениях! -- придирчиво и не желая слушать, перебил Симеон.
В голове его быстро строился план -- разрядить объяснение с братом в мелкую поверхностную ссору, чтобы в ее бестолковом шуме погасить главную суть объяснения. Он знал, что, несмотря на свой холодный вид и внешнюю выдержку, брат его по натуре горяч и вспыльчив. В былые ссоры ему не раз удавалось сбивать Виктора с его позиции и затягивать в ловушку мелочей, привязавшись к какой-либо неудачной фразе или даже просто к интонации.
-- Да! Это непорядочно! Не трогай моих убеждений. Я не трогаю твоих.
-- То есть -- как же это ты не трогаешь?! -- воскликнул Виктор.