"Ну и черт с ней! -- решил он.-- В конце концов, может быть, к лучшему. Я слишком много нервничал сегодня. С возбужденными нервами вести новый ответственный разговор -- того гляди, попадешь в ловушку... Епистимия -- не Виктор... Холодная бестия, вьющаяся змея... С нею держи ухо востро: эта безграмотная троих юристов вокруг пальца окрутит..."
Вместо того он решил поехать к Эмилии Федоровне Вельс, рассчитывая в салоне этой дамы, как в центральном бассейне всех городских вестей и слухов, "понюхать воздух" -- авось ненароком и нанюхает он волчьим чутьем своим какой-нибудь следок к источнику обеспокоивших его клубской болтовни и анонимок...
Проходя залом и слыша горячий спор молодежи, Симеон приостановился, послушал и, презрительно улыбнувшись, хотел пройти мимо, но Клауциус заметил его в дверь и издали раскланялся. Симеону пришлось войти к Матвею, чтобы пожать руки Клауциусу и Немировскому, которых он еще не видал...
-- О чем шумите вы, народные витии?-- спросил он, прислоняясь к притолке и посасывая набалдашник палки своей -- художественную японскую резьбу по слоновой кости, изображавшую женщину с головою лисицы: японскую ламию.
Клауциус объяснил:
-- Матвей громит нас за то, что мы отказываемся непроизводительно тратить труд и время на занятия с его протеже Скорлупкиным.
Симеон вынул палку изо рта, поправил шапку на голове и сказал внушительно, с авторитетом:
-- Матвей прав. И я сожалею. Парень дельный. Матвей, никак не ожидавший от него такой поддержки,
взглянул на брата с изумлением. Потом вскричал:
-- Слышите, фуфыри? Даже Симеон оценил!