Впоследствии, в Тифлисе, при встрече с П.И. Чайковским я разговаривал с ним об его "Двенадцатом годе", построенном на противопоставлении темы "Спаси, Господи" -- для характеристики обороняющейся России -- с темою "Mapсельезы" -- для характеристики наступающей Франции. Я спросил тогда знаменитого композитора: не отразились ли в могучем струнном унисоне, открывающем его увертюру, впечатления славянских дней, когда молитву эту так часто, мощно и красиво посылали к небесам тысячи случайных хоров?
-- Очень может быть,-- сказал Чайковский.-- Чтобы я руководился этими впечатлениями сознательно, не припомню; но ведь на творчество бывают и бессознательные влияния -- от далеких, но сильных моментов жизни, о которых давно уже не думаешь, а между тем они продолжают жить в душе и неслышно направляют ее деятельность... Очень может быть... Сцены, о которых вы говорите, производили на меня огромное впечатление; оно не могло пройти бесследно.
В то время Чайковский отозвался на движение, написав "Русско-сербский марш", совершенно забытый ныне. Это не из лучших произведений Петра Ильича.
Москва временно управляла умами. Аксаков гремел. Пуганые вороны, которые, по пословице, и куста боятся, гадали на кофейной гуще: ушлют его или не ушлют? Но его не усылали: время усыла пришло несколько позже. В данный момент, Аксаков, конечно, был самым популярным человеком в России. Был один еще популярнее, но -- его не было на Руси: он стоял за Дунаем под турецкими пулями и, с неопытными, далеко не воинственными новобранцами, да с горсткою русских добровольцев, завоевывал свободу Сербии.
Архистратиг славянской рати,
Безукоризненный герой,--
славили тогда М.Г. Черняева ходячие стихи. Его портреты были в каждом доме, в каждой избе. За здравие его служили молебны общества, корпорации, частные лица. Можно смело сказать: имя Черняева было первым военным именем, которое после Севастопольской кампании проникло в народ, стало дорого народу, стало "народным" в полном смысле этого слова. Герои Кавказа, усмирители польского мятежа, сравнительно бесследно скользнули по народному вниманию. Один Ермолов зайомнился, да и тот пережил свою славу и потому, едва умер, был забыт, не оставив следа ни в песне, ни в сказке. Крестовый поход всегда сильнее захватывает душу толпы, чем просто завоевательное движение,-- и крестовый поход Черняева к гробам задушенного турками славянства всколыхнул русские сердца приливом давно небывалой энергии. Достоевский вещал о славянстве с энергией и пламенным красноречием Иезекииля. Ossa arida, audite verbum Domini! {Сущие кости, внимающие слову Господа! (лат.).} Он благословлял Черняева, добровольцев и защищал их со всею своею рыцарскою страстностью, фанатическою отвагою против уже начинавшейся, внутренней реакции в "славянских симпатиях", против поклепов, сплетен, клевет, гадких слухов частью министерско-придворной, частью австро-германской фабрикации. Добровольческое движение было очень вскоре осмеяно, унижено, заплевано. Добровольцев ославили пройдохами, пьяницами, отбросом России,-- кинулись, мол, в Белград, потому что стали нестерпимы в отечестве. Добровольческие герои -- не герои, а ловкие мазурики, старающиеся, под маскою геройства, обработать темные делишки. Убили Киреева. Народ толпами сходился в соборы служить панихиды по убиенном рыцаре, а интеллигенция подхихикивала:
-- Да неужели вы верите, что он убит? Просто удрал в Америку: ведь у него долгов -- счета нету!..
Однажды я разговорился с приятелем-англичанином о самоуважении у разных народов Европы: качества этого у нас, русских,-- увы! столь мало, что, пожалуй, его даже нет вовсе. Из всех самооплевателей, мы, русские,-- наиболее чистой крови.
-- Этого, мало,-- сказал мой приятель.-- Видите ли: самооплеватели имеются в каждой нации. Но самооплеватель-англичанин, немец, француз,-- хотя плюют, но затем на себя не любуются. Русский же мало, что оплюет себя, а еще к зеркалу пойдет проверить: не осталось ли где, сохрани Боже, чистенького местечка? Да еще и в зеркало-то плюнет... для финального аккорда!..