А молодости нету. Совсем нету. Много молодых годами, но, если они -- не навек дети, т.е. не идиоты и не Митрофанушки,-- то преждевременные старики с испорченным умом и испорченной душонкою. Ни одной свежей ясной мысли, ни одного светлого, яркого, сильного чувства. Безделье вседневное. Пьянство чудовищное. Разврат непрерывный,-- мелкий, цепкий, пошлый, закоулочный, трусливый.

Дворянство, которого бытописателями были Писемский, Гончаров, Тургенев, Лев Толстой, не выдвинуло сильных мужчин, но женщины его -- "тургеневские женщины" -- были прекрасны и сильны. Нельзя не сознаться, что и у Алексея Толстого женщины гораздо порядочнее и лучше мужчин. Но сильных нет. Ни одна не знает, что с собою делать, ни одна не понимает, чем в душе своей и для чего она живет, ни одна не имеет ни власти, ни силы чувствовать, ни одна не занята ничем, кроме безотчетной тоски своей, в неведении, куда ее жизнь поволочет. Внучки "тургеневских женщин": Вера ("Заволжье"), Рая ("Неделя в Туреневе"), Надя ("Аггей Коровин") -- растратили нравственную силу бабушек своих, в которой находило опору и вдохновение поколение "лишних людей". Они уродились не в бабок, а в дедов и сложили поколение "лишних женщин".

Единственная сильная женщина в рассказах Алексея Толстого -- хромая Катенька Павала ("Сватовство"). Но ведь если жених ее, Миша Камышинский, ровесшпс и современник Митрофанушке Простакову, то сама-то эта Катенька -- пожалуй, еще старше. Это -- "ах, барыня, барыня, сударыня-барыня" крепостной холопской дворни... Из всех ужасов умертвия, рассказанных Алексеем Толстым, "Сватовство" -- едва ли не самый страшный. К слову сказать: вот -- писатель, истинный художник-реалист, который властен и может писать какую угодно грязь и свинство житейское -- и никогда ни в одном серьезном читателе, если он сам не развращен, не шевельнется сомнения: не порнография ли? Настолько велика сила непосредственной правды, настолько могуче внутреннее целомудрие серьезного и строгого творчества этих страшных картин. Дерзость Алексея Толстого и в темах, и в словах безмерна, и -- никого не смутит нехорошим заразным чувством. Часто одним словом, коротким намеком он открывает пред нами такой ужас разложения, что вы чувствуете: его занавес только чуть приподнят, и показаны вам лишь цветочки, а ягодки-то будут впереди. Единственною, как будто приклеенною, слишком внезапною сценою показалась мне "лесбийская" беседа Насти и Раи ("Неделя в Туреневе"). Неужели и в симбирских дебрях "умы уж просвещаться начинают". Поздравляю с культурой!

Не люди, даже не накипь человеческого котла, а -- нагниль какая-то. В нескольких рассказах эту нагниль стирает крестьянское движение 1905 года. Народ Алексей Толстой пишет угрюмо, без малейшей лести и сантиментальности. Страшен и темен его народ. Такой, как и должен быть там, где барин -- Скотинин, барич -- Митрофанушка, а барыня -- "целовала кучера, сама себя мучила". Непоколебимый мрак, непростимая вековая обида злобных взаимонепониманий, и где-то глубоко на дне клокочет "русский бунт, бессмысленный и беспощадный". Что в "Капитанской дочке", что в "Войне и мире", что в "Плотничьей артели", что во "Власти тьмы", что в "Мужиках" Чехова... та же беспросветная, в немоте намученная, стихийною угрозою нахмуренная тьма!

"На черном крыльце пела Василиса все одну песню. И лучше бы не было этой песни на святой Руси!"

По-прежнему силен только разбойник (Оська, Архип). Старики и старухи -- умертвие. Девки -- беспастушное стадо (Машутка, Васенка!). Взрослый слой -- апатичная масса, работающая и жующая, что выработано. Угрюмое "пушечное мясо" эпохи, которому лучше уж себя и не чувствовать, потому что чувство врывается в нее не иначе, как в образе трагического фатума ("Архип").

Страшный быт и жестокие нравы написал граф Алексей Толстой, и большая, грозная сила таланта нужна писателю для того, чтобы возвести этакое болото человеческое в перл создания. Книга его честная и хорошая -- из разряда тех, которые будят современность и заставляют ее со страхом оглянуться на себя. Сейчас она тем более кстати, что словесные гримасы модернизма русского -- в безразличии средств "вяще изломиться" -- дошли уже до вздохов по могилам и трупам крепостного барства, взывают о воскресении этих милых покойничков и возводят их в боги. Случилось мне недавно прочитать произведение г. Евреинова -- "Красивый деспот" -- и видел я потом портрет этого г. Евреинова в "Театре и искусстве". Лицо у г. Евреинова -- как у молодого полубога, а пьесу его -- точно старый дворецкий сочинял:

Как будто вся утроба в нем,

При мысли о помещиках,

Заликовала вдруг...