Вся эта кунсткамера монстров человеческих страшней даже "Мелкого беса", которым недавно серьезно испугал русскую публику г. Ф. Сологуб. В "Мелком бесе", наряду с громадным талантом объективного наблюдения, то и дело скользят вычурности субъективных странностей и пристрастий автора, и потому страницы ослепляющей убедительности часто сменяются картинами, которым читатель, хоть разбожись г. Сологуб, не поверит. У Алексея Толстого таких расхолаживающих страниц нет. Самое недоуменное место его книги -- коварное начало рассказа "Заволжье", когда читатель никак не может сообразить: в какую же эпоху происходит дело? Как будто -- поздно, поздно, если при Николае Первом? И вдруг, с потрясающею неожиданностью, автор распахивает занавес оскорбительной истины:
"-- А как земские выборы? опять мужичков провалили? Акимов с товарищами засилил?
-- Да, дворяне,-- Мишука покосился: -- крамольничье время прошло".
Обломки шестидесятного дворянства? Вот и оно!
"Ольга Леонтьевна, в кружевной наколке и в очках, поджав губы, думала, вышивая шерстью дорожку для стола, а Петр Леонтьевич помалкивал рядом на стуле, прищуря один глаз, другим лукаво поглядывал на сестру и топал носком сапога, голенище которого из моржевой кожи, любил он, бывало, потянуть, сказав: "Вот ведь двадцать лет ношу и нет износа". На голове надета у него бархатная скуфейка, и ветер веет белую бороду и рукава ситцевой рубахи..."
Этакий милый... Жемчужников, что ли? Или нет: читателю не вспоминается ли портрет А.А. Шеншина-Фета?
Много их, приятных и милых, тихих и кротких старичков и старушек написал Алексей Толстой: Репьевы ("Заволжье"), Анна Михайловна и Африкан Ильич ("Неделя в Туреневе"), Александра Аполлоновна ("Архип") и т.д. Но, проверив эту галерею благообразных и мирно улыбающихся старческих лиц, выходишь из нее с тем же печальным похоронным недоумением, которое мучило бедного поэта-самоучку "Города Окурова":
Многие живут лет сто...
А на что их надо?..
И -- животная ли старость выжившего из ума Павалы ("Сватовство"), библейская ли старость репьевских старичков,-- одинаково затянуты сенью ненужности, умертвия. Лаврецкие и Гедеоновские объединены старостью: дотлевает "бесполезная жизнь".