Такъ медленно и пр.
Мы полагаемъ, что даже самыя лаконическія отмѣтки подобныхъ заимствованій совершенно измѣнили бы характеристику лермонтовскаго "Кавказскаго Плѣнника" въ глазахъ каждаго, изучающаго генезисъ лермонтовской мысли. Простой писарской, что называется, пересказъ-варіантъ пушкинскаго "Кавказскаго Плѣнника", подобный тому, какъ въ "Комикѣ" Писемскаго нѣкій любитель-трагикъ пересказываетъ и распространяетъ "Братьевъ Разбойниковъ", превращается въ весьма любопытный опытъ компилятивно-критическаго подражанія, въ попытку исправить Пушкина и глубже пойти, и, какъ всегда юноши любятъ, еще вымрачнить трагедію, и безъ того мрачную, чтобы она больше походила на творенія общаго родоначальника "Кавказскихъ Плѣнниковъ" -- Байрона.
Правда, г. Абрамовичъ предупреждаетъ насъ, что "историко-литературный комментарій, въ широкомъ значеніи этого слова, не входилъ въ задачи редактора, направившаго преимущественно свое вниманіе на установленіе текста". Но должны сознаться: мы въ этой фразѣ находимъ больше внушающей звучности, чѣмъ смысла, такъ какъ не можемъ понять: какимъ же образомъ, устанавливая въ текстѣ Лермонтова стихи Пушкина или Байрона-Козлова, можно оставить не отмѣченною принадлежность ихъ не Лермонтову, но Пушкину или Байрону-Козлову? Не входятъ ли подобныя отмѣтки въ составъ "необходимыхъ критико-біографическихъ свѣдѣній", которыя, однако обѣщаны академическимъ изданіемъ и дѣйствительно предлагаются часто, хотя нельзя сказать, чтобы съ особенною толковостью.
Ограничиваемся для краткости примѣромъ "Кавказскаго Плѣнника": по приведеннымъ образцамъ ясно, что съ исторіей юношескаго творчества Лермонтова академическое изданіе насъ не сблизить. Быть можетъ, намъ возразятъ: люди пауки, истинные лермонтисты, должны сами знать то, къ чему вы требуете примѣчаній. Однако, почему же мы обязаны проникнуться вѣрою въ такое ихъ знаніе, разъ не дано его доказательствъ?
И почему, если по поводу "Кавказскаго Плѣнника" можно промолчать о Байронѣ и Козловѣ, то по поводу "Корсара" нельзя промолчать о "Корсарѣ" Байрона, "Шильонскомъ узникѣ" Жуковскаго (а не Байрона тоже?) и "Братьевъ Разбойниковъ" Пушкина? по поводу баллады "Два брата" надо безпокоить тѣни Шиллера, Батюшкова, Пушкина, "даже Баратынскаго"? и т. д. Странное впечатлѣніе производятъ непослѣдовательности г. Абрамовича, его "то густо, то пусто". Когда кто-либо изъ изслѣдователей Лермонтова сдѣлалъ какое-либо примѣчаніе раньше г. Абрамовича, то послѣдній непремѣнно его отмѣтитъ. Это хорошо. Но, если что прозѣвали Дудышкинъ, Ефремовъ, Висковатовъ, Введенскій, то можете быть спокойны: прозѣвалъ и г. Абрамовичъ. А это вотъ нехорошо. Впрочемъ, виноваты: Висковатова онъ однажды поправилъ. Тотъ, съ наивнымъ простодушіемъ, заявилъ, что ему не понятно, почему стихотвореніе "На буйномъ пиршествѣ задумчивъ онъ сидѣлъ" принято опредѣлять заглавіемъ "Казотъ". Г. Абрамовичъ нашелъ въ "Русскомъ Архивѣ" 1892 г. анекдотъ о знаменитомъ пророческомъ видѣніи французскаго писателя Казота, предсказавшемъ кровавыя сцены французской революціи, и съ торжествомъ разсѣялъ висковатовское недоумѣніе.
Затѣмъ:-- если ужъ люди науки, лермонтисты, столь счастливо всевѣдущи, то вѣдь, помнится, академическое изданіе обѣщало быть полезнымъ и для школы? Школѣ же, я полагаю, гораздо нужнѣе было бы знать, когда Лермонтовъ бралъ стихи у Байрона или Пушкина, чѣмъ -- въ которомъ спискѣ онъ, 14-лѣтній, писалъ "а" и въ которомъ "что-жь".
Вообще, примѣчанія г. Абрамовича безсистемною хаотичностью своею часто возбуждаютъ недоумѣніе, какою, собственно, цѣлью задавался редакторъ, ихъ составляя. То они, какъ мы видѣли, не даютъ о лермонтовскихъ стихахъ самыхъ необходимыхъ и примитивныхъ свѣдѣній, то вдругъ, наоборотъ, принимаются, вопреки обѣщанной программы, иллюстрировать стихи Лермонтова біографическимъ матеріаломъ. Послѣднее очень пріятно, но -- не понятно, почему такой щедрый дождь примѣчаній льется, скажемъ, на страницѣ 360-й, тогда какъ читатель только что изводился ихъ мизерною скупостью на стр. 358-й и т. п.. Точно лихорадочные пароксизмы какіе-то. Все производитъ впечатлѣніе совершенной случайноети. Слоено все это по карточной системѣ писано: лотерейно. Какой матеріалъ накопился къ сроку печатанія вокругъ того или другого названія, съ тѣмъ оно и въ книгу попало. И сверхъ того, весьма замѣтно, что съ Дудышкинымъ, Ефремовымъ, Висковатовымъ (въ особенности!), Введенскимъ и т. д., г. Абрамовичъ гораздо больше знакомъ и духомъ близокъ, чѣмъ съ изящною литературою пушкинскихъ лѣтъ, изъ которой Лермонтовъ родился, а равно -- ему современной и въ немъ отразившейся.
Совершенно безполезны примѣчанія г. Абрамовича и для тѣхъ, кто хотѣлъ бы найти въ нихъ подспорье къ слѣженію такъ замѣчательной у Лермонтова -- едва ли не больше, чѣмъ у какого-либо иного русскаго поэта,-- повторности образовъ, стиховъ и даже цѣлыхъ строфъ. Особенно любопытна это повторность въ поэмахъ, гдѣ нѣкоторые стихи послѣдовательно передаются отъ первыхъ дѣтскихъ начинаній поэта до "Орши" и до вѣнца лермонтовскаго творчества, до "Мцыри", включительно. Указаніе такихъ параллельныхъ мѣстъ, опредѣленіе этихъ заимствованій у себя самого -- серьезное свидѣтельство, что поэтъ съ тѣхъ поръ, какъ потянуло его къ перу и бумагѣ, и до самаго своего рокового поединка, въ самомъ дѣлѣ, "зналъ одной лишь думы власть" и упрямо добивался, 25-лѣтнимъ молодымъ человѣкомъ, наилучшаго способа выразить тѣ же идеи, что, еще смутныя, трудныя не по возрасту, уже мучили умъ шестнадцатилѣтняго мальчика. Въ заграничныхъ изданіяхъ образцовыхъ классиковъ, предназначенныхъ быть руководствами къ изученію текста, параллельныя мѣста обозначаются обязательно не только коллективно-академическими редакціями, но и каждою единоличною, подходящею къ тексту съ претензіями серьезности и, ужъ тѣмъ болѣе, научности. Ничего подобнаго не даетъ академическое изданіе. Отъ г. Абрамовича мы можемъ получить точныя свѣдѣнія, что такое-то слово написано "по подскобленному", а въ такомъ-то стихѣ Лермонтовъ описался, вмѣсто "пришлецъ", "прошлецъ", но совершенно безполезно искать у него русла, по которому "Литипика" перелилась въ "Боярина Оршу", "Исповѣдь" развилась въ "Мцыри" и т. п. Въ этомъ отношеніи академическій Лермонтовъ даетъ ничуть не больше предшествовавшихъ изданій. И добро бы заполнить этотъ пробѣлъ было длинною работою и ужъ очень утолстило бы книгу. Но вѣдь это же достигается простымъ редакторскимъ обозначеніемъ въ скобкахъ или подъ строчкою нумераціи параллельныхъ стиховъ. Такъ какъ Лермонтовскій текстъ въ академическомъ изданіи, все равно, сплошь нумерованъ, то, значитъ, выполнить это необходимое требованіе было болѣе, чѣмъ нетрудно, и къ общей суммѣ изданія врядъ ли прибавилось бы больше половины печатнаго листа. Разъ безъ такого генетическаго путеводителя остались даже поэмы, нечего ужъ и подходить съ нашимъ требованіемъ къ лирическимъ стихотвореніямъ Лермонтова. А между тѣмъ -- какъ онъ въ нихъ нуженъ! Возьмите хоть извѣстнѣйшій -- по порыву стиха -- казалось бы, чуть не экспромтъ: "Есть рѣчи -- значенье темно иль ничтожно" и т. д. Развѣ не интересно обозначить, что мысль и поэтическое намѣреніе мнимаго экспромта бродили въ поэтѣ 8 лѣтъ, прежде чѣмъ нашли силу и форму, которыя Лермонтовъ призналъ достойными печати?
Есть звуки -- значенье ничтожно
И презрѣно гордой толпой,