Г. Сергеев-Ценский -- интересный писатель, но "и саго, употребленное в чрезмерном количестве, может принести вред". Г. Сергеева-Ценского уж слишком много в журнале "Лебедь". То есть, собственно, творчество-то г. Сергеева-Ценского представлено всего одним стихотвореним "Змеи". Но зато о г. Сергееве-Ценском "Лебедь" кричит так громко и пространно, точно с тем лишь именно и прилетел он к нам, чтобы спеть "Песнь о Сергееве-Ценском". На ста языках сто певцов клянутся и ратятся пред скептическою публикою, что г. Сергеев-Ценский -- великий талант, а критики его -- идиоты. Особенно усердствует какой-то г. Милль. Вряд ли Джон Стюарт!
Лично г. Сергеев-Ценский выступает воинственным походом против критики в каком-то загадочном, манифесту подобном интервью по поводу своей повести "Береговое". Редакция "Лебедя" недовольна критикою, "которая, как известно, с изумительным единодушием "раскатала" вышеназванное произведение, не потрудившись расшифровать его и раскрыть читателям всю прелесть его изумительной, единственной в своем роде структуры". С изумительною единственностью в своем роде структуры "Берегового" нельзя не согласиться. Ведь это та самая знаменитая повесть, в которой у героя лицо, -- "как широкая захолустная улица, днем, летом", а у героини -- "как сеть узеньких тупиков и переулков". Но обязанность критики расшифровывать сочинения г. Сергеева-Ценского сомнительна. Человек, желающий быть понятым, прежде всего -- не должен писать шифром. Жил был некогда на свете некий аббат Иоганн Тритгейм, писал свои сочинения шифрами. Так благодарное человечество только четыреста лет спустя по смерти Тритгейма сумело разобрать, что почтенный аббат был не демономан и фокусник, а, напротив, ученый муж чрезвычайно почтенных и положительных по своему времени знаний. Неужели и г. Сергеев-Ценский писал свое "Береговое" не для XX века, а в расчете на публику XXIV или XXV? В таком случае уж хоть бы издавал на пергаменте: нынешняя древесная бумага и типографская краска не в состоянии выдержать столь продолжительного срока. Сборник "Шиповника" разрушится, чернила улетучатся, и погибнет грядущая слава г. Сергеева-Ценского вместе с таинственным шифром его ни за понюх табаку, -- вотще и, яко обре, без шума.
А -- что же? Ведь, пожалуй, и действительно г. Сергеев-Ценский мечтает создать своего рода "музыку будущего" и воскреснуть в XXTV веке на манер Иоганна Тритгейма. На это подозрение наводит меня высказанная им лично решимость -- в настоящем -- остаться без читателей.
Г. Сергеев-Ценский заявляет, что пишет шифром, потому что "уважает рецензентов, своих единственных читателей".
Ну, положим, это кокетство. Вещи г. Сергеева-Ценского читаются не одними рецензентами, у него есть своя публика. Его читают с любопытством и признанием таланта даже те (от них же первый есмь аз), кого искренно злит его манера в каждом слове "вяще изломиться", из каждой фразы показать фокус-покус. Фразистое позерство г. Сергеева-Ценского то бесит, то смешит, а все-таки человек-то он талантливый, и искорка огня Прометеева из него светится.
Но, как о г. Сергееве-Ценском думаем мы, публика, -- это сейчас безразлично. Важно, как думает сам он. Предположим, что он и в самом деле твердо уверен, будто рецензенты -- его единственные читатели.
Перевернув страницу, мы встречаем следующее признание: "Еще два года назад, прямо и косвенно, шестерых петербургских критиков я просил ничего обо мне не писать.
-- Да ведь не ругать же, я хвалить вас буду! -- сказал один критик.
-- Пожалуйста, и не хвалите! -- сказал я и сказал вполне искренно".
Г. Сергеев-Ценский сошелся во взгляде на критику с пресловутым "отцом Леонтием" -- жандармским генералом Л.В. Дубельтом. Тот тоже внушал некогда трепетным журналистам: "Ни порицать, ни одобрять! Правительство в одобрении такой дряни, как ваша братия, не нуждается!.."