Но, прежде чем мстить Аввакуму за царя Алексея Михайловича, не лучше ли было рассмотреть, как сам-то Алексей Михайлович относился к этому своему обидчику Аввакуму? Считал ли царь протопопа таким лютым врагом своим и ненавистником, таким еретиком и отверженцем, с которым не может быть у него ни общей части, ни примирения?

Каждый, кто изучал эпоху, решительно скажет:

-- Нет.

Аввакум пал жертвою духовенства, пытавшегося создать клерикальное государство, жертвою "никонианства",-- не в нынешнем широком смысле слова, утвердившемся в старообрядчестве, а в точном и узком: попытки XVII века вырастить, на почве церковной реформы, русский папизм. История этой попытки наполняет весь XVII век. Общество русское, слабо интересующееся своим прошлым, до сих пор мало ее знает и ценит, так как она потонула в потопе Петровской реформы. А между тем затем и самому Петру-то понадобилось сломать патриаршество и учредить коллегиальный Синод, чтобы раз навсегда покончить с угрозами государственного двоевластия, дважды в течение одного века господствовавшего в государстве: покончить с патриархом "великим государем" и нарождавшеюся духовною аристократией, готовой выработать "князей церкви", подобных тем, которых вырастил католицизм на феодальной почве Запада. Народный инстинкт выдвинул против никонианского папизма то глубокое демократическое течение, которого могучим представителем был Аввакум, ненавистный и Никону, и его преемникам. Уничтоженный царским именем, Аввакум погиб не от царя, а именно от князей церкви, которые держали царя в руках и которым Аввакум был, как терн в глазу. Это хорошо понимал и в своих писаниях всегда оттенял и сам Аввакум. Алексей Михайлович занял очень много места в его автобиографии, и в ней никогда ни он лично враждебен Аввакуму, ни этот последний -- ему, вопреки всем ссылкам, тюрьмам и невзгодам, наполняющим Аввакумово подвижническое житие. Во всех суровых мерах против Аввакума царь Алексей Михайлович участвует против воли, как политик, исполняющий неприятнейшую практическую необходимость, которая принципиально претит его человеческой совести.

Когда Никон разгромил кружок благовещенского протопопа Стефана Вонифатьева, сослал Ивана Неронова, расстриг Логгина Муромского и т.д., он хотел так же распорядиться и с Аввакумом, но государь не допустил. Когда Аввакума привели "остричь" в соборную церковь, царь сошел с своего места и просил за него патриарха. Никон смилостивился. Аввакума не стригли, а лишь отправили в сибирскую ссылку. Жутко пришлась она протопопу, но не сломила несломного, а только закалила его к новой будущей борьбе.

Возвратясь в Москву после падения Никона, Аввакум был принят царем с почетом, как страдалец за правую веру. "Царь призвал его, допустил к руке своей и милостиво его расспрашивал: "Здорово ли живешь, протопоп? Вот еще Бог велел видаться". Аввакум отвечал: "Жив Господь, жива душа моя, царь-государь, а впредь, что изволит Бог!" -- "Он же, миленькой,-- рассказывает Аввакум,-- вздохнул, да и пошел куцы надобе ему. И иное кое-что было, да что много говорить!" После этого свиданья царь приказал поселить Аввакума в Кремле, на подворье Новодевичьего монастыря. Отношения царя к протопопу были самые милостивые: "В походы мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: "Благослови де меня и помолися о мне!" И шапку в ину пору, мурманку, снимаючи с головы, уронил едучи верхом! А из кареты высунется бывало ко мне". За царем и все бояре ласкали Аввакума, предлагали ему место, какое захочет, звали даже, по его словам, в царские духовники (Бороздин).

Когда затем Аввакум подал царю Алексею Михайловичу свою знаменитую челобитную о восстановлении старого благочестия ("Государь наш свет что ти возглаголю, яко от гроба восстав из дальнего заключения, от радости великия обливаяся многими слезами,-- свое ли смертоносное житие возвещу тебе, свету, или о церковном раздоре реку тебе, свету?" и пр.), Алексей Михайлович прислал к нему боярина Родиона Стрешнева с увещанием, чтобы он не агитировал. "И я,-- рассказывает Аввакум,-- потешил его: царь то есть от Бога учинен, а се добренек до мене,-- чаял либо помаленьку исправится". Несмотря на то, что в своей челобитной Аввакум вполне откровенно высказал все, что у него накипело на сердце ("не прогневайся, государь-свет, на меня, что много глаголю: не тогда мне говорить, как издохну!"), царь сохраняет с ним наилучшие отношения, обещает ему должность справщика (редактора) на Печатном дворе, прислал ему десять рублей в подарок и т.д. В таких условиях Аввакум, "промолчав с полгода, паки заворчал" и новою челобитною, поданною чрез Федора-юродивого, рассердил царя. Неудовольствием Алексея Михайловича воспользовались высшие духовные власти, которые в это время на удачи Аввакума "яко козлы пырскать стали", и выхлопотали царский указ о высылке протопопа в Пустозерск. В Пустозерск он не доехал, а прожил 1 1/2 года в Холмогорах и Мезени. За это время Иван Неронов подает в защиту его две челобитные, писанные по личному желанию государя. Если они оказались безуспешными, то исключительно по влиянию "пырскающих козлов". Одному из них, царскому духовнику, протопопу Лукьяну, дьякон Федор тоже "подавал челобитную об Аввакуме, о свободе, и он в глаза бросил с яростию великою". Как лично к царю относится сам Аввакум в это время, показываеттон его челобитной, присланной из Холмогор: "Свет государь, православный царь! Умилися к странству моему, помилуй изнемогшего в напастях и всячески уже сокрушена: болезнь бо чад моих на всяк час слез душу мою исполняет. И в Даурской стране у меня два сына от нужи умерли. Царь государь, смилуйся!"

В марте 1666 года Аввакума привезли из Мезени на Москву судить, а 13 мая, после напрасных увещаний,-- "стригли и проклинали меня, а я сопротивно их, врагов Божиих, проклинал,-- мятежно сильно, в обедню то было". И что же? Когда, после мятежной обедни, расстриженного и анафематствованного протопопа повели в тюрьму, к нему приближается посол от государя Дементий Башмаков: "Протопоп, велел тебе государь сказать: не бойся ты никого, надейся на меня". Раздраженный Аввакум отказался от царской помощи, заявив, что "надежа моя Христос!" И все-таки опять царь не держит зла на Аввакума, а скорее смущен всем, что с ним делают церковники. Тем более что несчастия Аввакума вызвали к нему симпатию не только в народе, но и во дворце. На сторону Аввакума стала царица Марья Ильинишна и даже поссорилась с мужем (было "нестроение"), зачем он попустил церковникам надругаться над Аввакумом. А когда боярин Ртищев во дворце позволил себе неодобрительно отозваться об Аввакуме, то был жестоко оборван знаменитою боярынею Феодосьею Морозовой: "Не тако, дядюшка, не тако, несть право твое слово: сладкое горьким называвши. Аввакум истинный ученик Христов, понеже страждет ныне от вас за закон Владыки Своего, и сего ради хотящим Богу довлеет учения Его послушати".

Эти слова, произнесенные героинею старой веры, столь знакомою каждому москвичу по великолепному суриковскому полотну в Третьяковской галерее, достаточно характеризуют настроение во дворце. Под давлением его царь, видимо, чувствовал себя очень тяжело, с раздвоенною, колеблющеюся совестью. Покуда Аввакум сидел в тюрьме при Николо-Угрешском монастыре, "тамо и царь приходил, и посмотря около полатки вздыхая, а ко мне не вошел; и дорогу было приготовили, насыпали песку, да подумал-подумал, да и не вошел, полуголову взял, и с ним кое-што говоря про меня, да и поехал домой. Кажется, и жаль ему меня, да видит Богу уш-то надобно так". По всей вероятности, уводя узника подальше от этой робкой совести жалостливого царя, и перебрасывали Аввакума так часто враги его из тюрьмы в тюрьму, покуда настало для него время окончательного расчета пред соборным судом.

17 июля 1667 года Аввакум осужден пред лицом вселенских патриархов (Макария Антиохийского и Паисия Александрийского) и предан собором анафеме. Казалось бы, чего уж больше? Конченый человек! Известно благоговение, которое питал Алексей Михайлович к патриаршему авторитету. Однако нет: даже и эта соборная анафема принимается царем до такой степени условно и несерьезно, что 22 августа он присылает стрелецкого голову Юрия Лутохина в Чудов монастырь просить у находящегося там Аввакума себе благословения. Еще раньше приходили к Аввакуму от царя Башмаков и Артемон Матвеев и "говорили царевым глаголом: "Протопоп, ведаю де твое чистое, и непорочное, и благоподражательное житие, прошу де твоего благословения и с царицею, и с чады,-- помолися о нас". Кланяючись, посланник говорит. И я по нем всегда плачу; жаль мне сильно его. И паки он же: "Пожалуй де, послушай меня, соединись со вселенскими теми хотя небольшим чем!" И я говорю: "Аще и умрети ми Бог изволит, со отступниками не соединюсь! Ты,-- реку,-- мой царь, а им до меня какое дело. Своего,-- реку,-- царя потеряли, да и тебя проглотить сюда приволоклися! Я,-- реку,-- не сведу рук с высоты небесные, дондеже Бог тебя отдаст мне". Артемон Матвеев, по царскому повелению, несколько раз посетил Аввакума, убеждая его умягчиться, причем от имени царя говорил "со слезами". Все это было перед второю ссылкою в Пустозерск, которая завершилась для Аввакума, уже при царе Феодоре Алексеевиче, мученическим костром. Так что на этих присылках, можно сказать, кончились непосредственно-личные сношения между царем и протопопом, причем,-- мы видели,-- злобы не было ни с той, ни с другой стороны. Более того: при жизни Алексея Михайловича вряд ли возможно было запылать и костру Аввакумову. Известно, что при нем не был казнен смертью ни один первостепенный представитель старинной партии,-- их, с Аввакумом во главе, подвергли только заточению и ссылкам. Это, по условиям тогдашних крутых времен, было свидетельством преднамеренной мягкости, тем более что по Уложению царя Алексея Михайловича Аввакум с товарищами подлежали именно смертной казни.