Можно проследить по "Житию" Аввакумову, что царь не только не обижался и не гневался на пылкого протопопа, но, напротив, был его заступником. Протопопу всегда начинало быть тяжко и худо, как только ссылка отстраняла его от царя и из придворного влияния бросала в лапы какого-нибуць даурского безобразника Пашкова или дальнего архиерея-самодура, которые, пользуясь захолустною глушью своих медвежьих углов, чувствовали себя в них почти бесконтрольными царьками. Жаловаться на них в Москву было долго и далеко: пока челобитная дойдет и резолюция по ней выйдет, местный тиран успеет выпить из жертвы своей остальную кровь. Да и то, если верить Аввакуму (Бороздин считает этот факт выдуманным), одного из таких обидчиков, именно Пашкова, царь выдал протопопу головой, и протопоп его "постриг и посхимил".

Из всего этого ясно, что, мстя 230 лет мертвому Аввакуму за его стародавние обиды, 235 лет мертвому царю Алексею Михайловичу, XX век принимает их гораздо злобнее и острее два с половиною столетия спустя, чем сам Алексей Михайлович принимал непосредственно и живой от живого. Что касается царя Феодора Алексеевича, при котором патриарху Иоакиму удалось спалить Аввакума, то к этому царю Аввакум не обращал никаких укоризненных речей, а, напротив, видел в нем, хотя и ошибочно, надежду для возрождения и укрепления старой веры.

Я нисколько не стремлюсь "защищать" Аввакума,-- отрицать, что Аввакум в своей полемике против новогосударственной церкви и ее высоких покровителей бывал очень резок и сыпал подчас словечками, которые вряд ли найдешь теперь и в академическом словаре. Но тут надо же вспомнить дух, язык и нравы времени. Аввакум говорил и писал, как с ним говорили и как ему писали. Ненавистный Аввакуму враг, патриарх Никон был необузданно груб на слово и дерзок на руку. Сам "тишайший" царь Алексей Михайлович,-- человек необычайной душевной доброты, расплывчатый, ласковый, мягкотелый, но очень вспыльчивый,-- когда гневался, то не говорил и не писал, а "выражался", не стесняясь ни временем, ни местом. Однажды, на торжественной заутрене, в присутствии патриарха антиохийского Макария, "чтец начал чтение из жития святого обычным возгласом: "Благослови, отче". Царь вскочил с кресла и закричал: "Что ты говоришь, мужик,... сын: "Благослови, отче?" Тут патриарх; говори: "Благослови, владыко!" А вот образец его письма к некоторому набуянившему спьяна иноку Савво-Сторожевского монастыря: "От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси врагу Божию, и благоненавистцу, и христопродавцу, и разорителю чудотворцева дому, и единомысленнику сатанину, врагу проклятому, ненадобному шпыню и злому пронырливому злодею казначею Миките". С сынов ли XVII века спрашивать хорошего тона и деликатного обращения? Спорили люди, твердо убежденные, что -- "вся бо Богови грубо: не подобает бо своего языка уничижать, а странными языки украшати речь". "Приклад, како пишутся куплименты" издан только в 1712 году, а раньше руководство к хорошему тону черпалось из Селиверстова "Домостроя", да и того не очень-то слушались, как жалуются современники-иностранцы, даже и во дворце.

Затем: наиболее резкое, чего когда-либо сказано Аввакумом по адресу царя Алексея,-- "Послание к некоему Иоанну" -- не установлено в смысле принадлежности Аввакуму: проф. Н.И. Ивановский, например, отрицал эту возможность. В огромном же большинстве несомненных речей, обращенных непосредственно к царю Алексею, Аввакум не только добродушен, но прямо-таки скорбно-нежен, как хороший человек, видящий другого хорошего и очень им любимого человека в цепях опасной для него ошибки. Царь для него -- попросту "Михайлович", милый человек, зря сошедший под дурным влиянием с того пути, который протопоп Аввакум убежденно считает единым правым. Даже в позднейшей "Беседе о наятых деятелях", которую Аввакум писал уже по смерти царя Алексея Михайловича, и очень озлобленный своею долгою ссылкою и тяжкими гонениями, обрушенными на старую веру,-- даже и там вот как говорит он о царе Алексее: "Хотя много надосадит никониянин, да как с лестью бывало: "Ведаю твое чистое, и непорочное, и богоподражательное житье, помолись обо мне, и о жене, и о детях, и благослови нас!" -- так мне жаль станет, плачу пред Богом о нем. Да и ныне его жаль,-- не знаю што. Завел его... Никон-то за мыс: а то он добрый человек был. Знаю я ево". Главною ненавистью Аввакума было никонианское духовенство: Павел Крутицкий, Иона Ростовский, Илларион Рязанский и др., а во главе всех их, конечно, Никон да его придворная агентша -- богомольная "сваха Анна Ртищева со дьяволом". Царь Алексей для Аввакума -- человек погубленный, зачарованный Никоном, которого протопоп, не шутя, считал колдуном: "Ум отнял у милова, как близ его был". В этом убеждении он даже сочинил особую молитву, просящую Бога, чтобы "пременил от прелести царя Алексея бедного от нового... Никона с дьяволом и дал бы ему очищение, и освящение, и душевное прозрение". При таком настроении Аввакума, естественно, что резкости, направленные против царя Алексея, проясняются, по преимуществу, лишь по расшифровке комментаторами метафор и аналогий. В них Аввакум отводил душу, не желая нападать прямо на человека, которого он любил и вопросом о котором искренно мучился. "Елико ты нас оскорблявши больше, и мучишь, и томишь: толико мы тебя больше любим, царя, и Бога молим до смерти твоей и своей о тебе и всех клянущих нас: "Спаси, Господи, и обрати по истине Своей!"

Так враждовали, любя, два хороших честных человека, из лучших русских людей XVII века. Умерли они оба без ненависти друг к другу. Да если бы даже и с ненавистью? Два с половиною века -- достаточный срок, чтобы история разобралась в давно угасших страстях и извлекла из-под их пепла ту правду, что их воспламеняла, и была она, конечно, как в каждом искреннем принципиальном разладе, не односторонняя, а двусторонняя. Но и это-то предположение лишнее. Мы видели и еще раз повторяю: ненависти не было, была любовь. Неуклюжая, грубоватая, но настоящая, от жарких сердец любовь. И тот, не столько христианский, сколько египетский суд над мертвым, который вздумали теперь учинить, вносит злобу ненужного отмщения туда, где нет голоса, вопиющего об отмщении. И Аввакум, и его "Михайлович" одинаково утонули и расплылись в вечности. Ну и оставьте их считаться в вечности между собою,-- вы, которые веруете жизни в вечности и требуете веры в нее от других. Сколько бы и кто бы ни пытался изменить прошлое,-- это невозможно; напротив, чем дальше течет время, тем прозрачнее становится его струя, тем решительнее оседает вокруг старых фактов, скрывавшая их муть боевой современности, тем ярче и рельефнее определяются они в своей первобытной простой правде. Вот почему из всех видов мести едва ли не самый безнадежный -- отмщение на чьей-либо исторической памяти, а из всех способов мести бесспорно уж самый нелепый -- судить и карать эту память, стоя на тех же узкопартийных точках зрения, стоя на которых, засудили и замучили человека 230 лет тому назад его личные и церковно-политические враги. Мертвецы не могут изменяться, но времена меняются, и, когда люди не меняются в них,-- это и стыдно, и страшно видеть. Недавно Репин, возражая против мечниковских надежд увеличить долголетие человеческой жизни, сказал сильный и образный пример:

-- Вы представьте себе ужас: идете вы по улице, и вдруг мимо нас несут трехсотлетнего Ивана Грозного.

Нечто вроде этого впечатления испытываешь и читая известие о суде над 230-летним покойником. Подумаешь, не живые люди судили, а патриарх Иоаким из гроба встал.

Бедный Аввакум! Когда-то, погибая со своею протопопицею на Байкале, выслушал он от нее мучительный вопрос:

-- Долго ли муки сея, протопоп, будет?

"И я говорю: