и вообще художественное начало господствовало бы в его натуре над политическим, он был бы русским Шиллером. Недаром же последний был и на всю жизнь Герцена остался его любимым, чаще всего цитируемым поэтом. "Поэзия Шиллера,-- говорит он в "Былом и думах",-- не утратила на меня своего влияния. Несколько месяцев тому назад я читал моему сыну Валленштейна, это гигантское произведение. Тот, кто теряет вкус к Шиллеру, тот или стар, или педант, очерствел или забыл себя. Что же сказать о тех скороспелых altkluge Burschen {Умных не по годам парней, студентов (нем.). }, которые так хорошо знают недостатки его в семнадцать лет?" Но жизнь русская, когда юношею вступал в нее Герцен, требовала уже не поэтов, а граждан,-- и, отдав недолгую дань художественным попыткам, Герцен, чутьем гения, находит для себя из множества возможных для него путей единственный верный: он остался русским Шиллером, но Шиллером-публицистом.
Герцена нельзя назвать отцом русской публицистики, потому что любой историк русской литературы насчитает вам десятка два более или менее значительных имен, ему предшествовавших, включая сюда и самое веское имя -- Белинского. Но Герцену принадлежит честь преобразования русской публицистики -- постановки ее на политический фундамент в содержании и изобретения для нее нового -- удобного и общедоступного, могучего и внятного языка. В этом отношении Герцен сделал для "статьи" столько же, сколько Пушкин для стиха и художественной прозы. Он снял с русской политической мысли толстую шелуху облекавшей ее карамзинщины, семинарщины и банальной вульгарности. До Герцена (я разумею: до Герцена-эмигранта) -- под одну из этих рубрик непременно подходила каждая русская попытка политического слова, если оно произносилось по-русски, а не по-французски. До Герцена-эмигранта русское политическое рассуждение всерьез -- точно ломовая усталая кляча силится вывезти в гору тяжелый воз (Надеждин, Чаадаев, Киреевский); а русская политическая шутка -- словно отворили двери в лакейскую и пахнуло оттуда потным смрадом (Сенковский, Воейков). Потребность в новом журнальном языке -- гибком, непринужденном, естественно, без элемента нарочности, ясном, метком и в то же время не распущенном -- была насущная. Десятки писателей пытались удовлетворить ей и найти этот новый язык, но он не дался ни Карамзину, ни Шишкову, ни Каразину, ни Марлинскому, ни Полевому, ни Булгарину, ни Сенковскому, ни Гоголю (несносно напыщенному, как скоро он переходит в теоретическое -- воистину уж -- вещание), ни Хомякову, ни К. Аксакову Один Пушкин знал и этот секрет, но он не был публицистом по натуре и привычке и оставил этот свой дар в забросе, лишь несколькими блестящими отрывками показав, что и в этой области литературного языка он мог бы явиться таким же решительным реформатором, как в других. В официальных же своих журнальных выступлениях и он раб прошлого. Обычай писательской нарочности, карамзинского деланого тона и на нем висел свинцовым грузом; и его яркое слово тянул к земле и затуманивал неискренностью выражений, придуманностью оборотов мутный язык-тяжеловоз, который иногда, видимо, так надоедал Пушкину, что он предпочитал быть сухим, как рапорт, лишь бы уклониться от нестерпимой условности и скованности прозаической речи тогдашнего "хорошего тона". Прямым предтечею Герцена в желании развязать язык русской публицистической мысли, конечно, является Белинский. Но, сдавленный тисками цензурных условий, он не мог довести свою творческую речь до той прозрачности, которую впоследствии нашел Герцен. Публицистические тирады Белинского часто затемнены необходимостью, предпочитающею сказать нечто для немногих, посвященных в секрет условного языка и способных объяснить его соседям, чем промолчать совсем немо. Белинский знал, как надо говорить с массою, ищущею серьезной общественной мысли, и, поскольку мог, старался так говорить. Но возможно-то было немного, и успевал он в том, обыкновенно, лишь по таким поводам, которые, в свою очередь, своею незначительностью тоже скрывали большую идею, как ребус к отгадке. Не угадывал цензор ребуса,-- ну и торжествуйте критик и читатель! Угадывал,-- хорошо, если только пропадала статья, и редактора не звали к собеседованию с "отцом командиром" Л.В. Дубельтом. Богатства русского публицистического языка в то время прятались в кружковой беседе да в частной переписке.
Но говорил он лучше, чем писал.
Оно и хорошо -- писать не время было:
Почти что ничего тогда не проходило.
Бывали случаи: весь век
Считался умным человек,
А в книге глупым очутился:
Пропал и ум, и слог, и жар,
Как будто с бедным приключился