Апоплексический удар!
Когда же в книгах будем мы блистать
Всей русской мыслью, речью, даром,
А не заиками хромыми выступать
С апоплексическим ударом?
Эта тирада из некрасовской "Медвежьей охоты" имеет в виду судьбу Грановского -- вдохновенного человека, которого мы имеем полное право назвать "приглушенным гением", светочем, спрятанным под глиняный горшок, оратором с урезанным языком. Несчастные, испытавшие казнь эту, выучивались впоследствии кое-как лепетать: так говорят мемуаристы XVIII века. Подобно тому лепетала и публицистическая мысль в эпоху Николая I, как скоро вырывалась она из письма и стучалась в литературу. Живого
слова в эту эпоху можно искать только в письмах. Да и то в тех, которые пересылались с оказией, а не по почте.
Человеком с урезанным языком весьма долго чувствовал себя и Герцен. Еще в начале сороковых годов его язык то и дело ищет помощи в французском и немецком, усыпан чудовищными галлицизмами и германизмами,-- "он сделал на меня ужасное влияние", "человек экстремы", "импрессионабельные натуры", "импоссибельность ума", "абнормальное состояние", едар логической фасцинации", "сюсцентибельность", "гетерогенные элементы", "мускулезный вид", "истинные таланты не теряют ничего от крика фамы", "юкстапозиция", "город, где на четыре мужчины падает одна женщина", "благороднейшая часть населения фурнирует полицейских чиновников", "ему сируется", "вышел фродюлезно на дуэль", "каудинские фуркулы чувств", "сгнетение", "одействотворять" и т.п. Таков воистину чудовищный словарь Герцена в первом десятилетии его литературной деятельности. Говорят -- и довольно справедливо,-- что чрезмерное употребление иностранных слов свидетельствует о лености мысли. Но откуда же леность мысли могла взяться в такой деятельной голове? Герцен дает нам на это неоднократные ответы в своем дневнике от 1842 г. Леность мысли является от непроизводительности мысли, по отсутствию общения с другими, от ее запретности, от вынужденной необходимости замкнуть ее в самом себе. В себе, которому не надо ее переводить на родной язык, чтобы понимать и развивать дальше, потому что сам-то, про себя, ее во всяком звуке одинаково чувствуешь и определяешь. Но Герцен, всегда самоотчетный, не обманывал себя: он знает, что мутность языка его существенный недостаток, и смело говорит как о ней, так и об ее основной причине.
"Боже праведный!-- восклицает он.-- В образованных государствах каждый, чувствующий призвание писать, старается раскрыть свою мысль, употребляя на то талант свой, у нас весь талант должен быть употреблен на то, чтобы закрыть свою мысль под рабски вымышленными условными словами и оборотами. И какую мысль? Пусть бы революционную, возмутительную. Нет, мысль теоретическую, которая до пошлости повторялась в Пруссии и в других монархиях. Может, правительство и промолчало бы, патриоты укажут, растолкуют, перетолкуют! Ужасное, безвыходное состояние!"
В конце 1844 года Герцен возвращается к этой мучительной для публициста, ножом режущей теме: