Столько смертей, что, того гляди, траур в привычку войдет и сам не заметишь, как из писателя обратишься в плакальщицу...
Стриндберга [Стриндберг Юхан Август (1849--1912) -- шведский прозаик, поэт, драматург.] я плохо знаю и не очень люблю, как вообще писателей-скандинавов, но уж очень жаль Болеслава Пруса [Болеслав Прус (наст. имя и фам. Александр Гловацкий; 1847--1912) -- польский прозаик, критик, публицист.].
Мы, русские, владеем Б. Прусом только в отвратительных ремесленных переводах. Покойным специалистом переводов с польского языка, В.М. Лавровым [Лавров Вукол Михайлович (1852--1912) -- журналист, переводчик. В 1880--1907 гг. издатель и редактор журнала "Русская мысль".], которому так много обязаны своим русским успехом Г. Сенкевич и Э. Ожешко [Ожешко Элиза (1841--1910) -- польская писательница. Автор социально-бытовых романов.], из Пруса переведено сравнительно мало. Наиболее распространенное русское издание Пруса -- Иогансона в Киеве -- безграмотно до бессмыслия и делалось, очевидно, грошовыми перепирателями, не имевшими понятия ни о польском, ни о русском языке. Поэтому русский читатель, собственно говоря, понятия не имеет о том, что такое являл собою Болеслав Прус как литературная сила и чем он был для Польши как литературный символ.
Двое было их: Генрих Сенкевич и Болеслав Прус. Начинали они оба одинаково, в одном лагере, яркими демократами-народниками. Кружок их в семидесятых годах сильно напоминает ту передовую группу московской интеллигенции сороковых годов, из которой жизнь выделила впоследствии налево Белинского и Герцена с Бакуниным [Бакунин Михаил Александрович (1814--1876) -- философ, публицист, революционер, идеолог анархизма.], направо -- Каткова.
Генрих Сенкевич, быстро взлетев на вершину успеха и славы, забыл гнездо, откуда он вышел. Путешествием в Америку простился он со своей демократической молодостью, и по возвращении в Европу -- острила польская левая, уподобляя Сенкевича Савлу на пути в Дамаск [Савл -- еврейское имя апостола Павла. Его обращение в христианство свершилось на пути в сирийский город Дамаск.] -- "осияла его милосцьпаньска". (Игра слов, потому что "милосць паньска" значит и "благодать Господня", и "благоволение панов, аристократов".) Автор "Эскиза углем" и "Бартека победителя" ["Эскиз углем", "Бартек победитель" -- рассказы Г. Сенкевича.] превращается в художника и певца шляхетной Польши. И так как ее настоящее не дает радостных и ободряющих картин, которых от него потребовало усталое, удрученное своим бесправием общество, а громадный талант Сенкевича слишком реалист, чтобы лгать в настоящем, то, разделавшись со шляхетною современностью гениальным пессимистическим романом "Без догмата" и очень хорошим романом "Семья Поланецких", Сенкевич нырнул в глубь шляхетных легенд славного прошлого и ударился в "чародейство красных вымыслов". И слава "Трилогии" ("Огнем и мечом", "Потопа" и "Пана Володыевского"), "Крыжаков" и "Quo vadis" совершенно поглотила первую славу поэта: шляхтич съел демократа, патриот -- художника. Грубый, мнимо исторический мазок тенденциозного внушителя покрыл тонкую, узорочную работу аналитика-реалиста -- и, собственно говоря, для литературы "Сенкевич кончился". Со времени "Трех мушкетеров" Александра Дюма [Александр Дюма-отец (1802--1870) -- французский прозаик и драматург, автор знаменитых историко-авантюрных романов "Три мушкетера" (1844), "Двадцать лет спустя" (1845), "Виконт де Бражелон" (1848--1850), "Королева Марго" (1845), "Граф Монте-Кристо"(1845--1846) и др.] ни один роман похождений не был написан так блестяще, как "Огнем и мечом", и не имел такого яркого всемирного успеха. Но и "Три мушкетера", и "Трилогия" -- одного поля ягоды, на одинаковую публику рассчитан, и одинаковое мировоззрение приняло их с восторгом, как бы национальное евангелие. Грубейшая проповедь национализма, облеченного в шовинистическое хвастовство, расшевелила поминками боевого прошлого сонную, разочарованную, усталую после 1863 года [После восстания в Польше, завершившегося его кровавым подавлением.] шляхту и тяготеющую к ней новый торгово-промышленный класс консервативных буржуа. У меня несколько раз в жизни возникали несогласия с друзьями-поляками из-за "Трилогии" Сенкевича, причем, в конце концов, соглашаясь с антихудожественностью этого польского "Юрия Милославского" ["Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" (1829) -- исторический роман Михаила Николаевича Загоскина (1789--1852), выдержавший восемь прижизненных переизданий и переведенный на шесть европейских языков.], они все-таки заключали: "Надо быть поляком, чтобы оценить патриотическую заслугу Сенкевича в этих романах. Он наши умершие души живою водою взбрызнул".
Этому я охотно верю и рад отдать справедливость. Но думаю, что слова "надо быть поляком" следует еще немножко сузить в более тесную специализацию: надо быть не только поляком, но и поляком шляхтичем, со старинным историческим идеалом аристократической республики, с мировоззрением, выработанным панско-католическою культурою, с рыцарскою грезою XVII века... Новой демократической Польше, Польше холопа-землероба, мещанина, рабочего и еврея, нечего делать с "Трилогией" Сенкевича. Каким красноречием ни одень его блестящий талант какого-нибудь Ерему Вишневецкого, не пленит Ерема век "Червоне его Штандара"...
А колер йего есть червоны,
Бо на ним роботникув крев...
И, в конце концов, все произведения позднейшего Сенкевича будут положены новою Польшею в тот же кошель патриотической полезности, отслужившей свою службу, в который русская литература сдала "Юрия Милославского" и "Рославлева" ["Рославлев, или Русские в 1812 году" (1831) -- роман М.Н. Загоскина.], французская -- романы Александра Дюма, германская -- поэзию Арндта и Кернера и т.д. Вечным же из Сенкевича останется в польской литературе как раз то, что теперь забыто, не читается и, можно сказать, в грош не ставится: его первые народные рассказы, путешествие по Америке, гениальный анализ "Без догмата". Все это вечно, потому что создано союзом двух вечно живых сил: глубокою народностью и художественною правдою бесстрашного реализма. Эта часть Сенкевича -- жизнь и останется в жизни. Остальное отпадает в археологию и ляжет в музей.
Думаю, что иная судьба ждет Болеслава Пруса. Нет сомнения, что исполинский прогресс польской демократии обогнал и его. Но это лишь тот обгон, который испытал у нас... ну, хотя бы Тургенев, когда думал "Новью" дать передовую вещь, которая стала бы в челе молодого политического движения, ан, она уже отстала и от хвоста... Это обгон на одной и той же дороге молодыми, сильными, свежими ходоками пешеходов старых, слабеющих, усталых. Но дорога-то у тех и других одна -- и Болеслав Прус как стал на нее в молодости, так и шел по ней прямиком, не сбивался на проселки и боковые тропинки. Демократом-народником двинулся он в путь свой, демократом-народником и лег он в могилу, когда она путь перегородила...