Я считаю талант и творчество Болеслава Пруса таким же историческим показателем национальной эпохи, как в России для сороковых и пятидесятых годов деятельность великого автора "Записок охотника" ["Записки охотника" (1847--1852) -- сборник очерков и рассказов И.С. Тургенева.], романы Григоровича и рассказы Писемского. Но, конечно, не слабому и внешнему Григоровичу равняться с Болеславом Прусом ни в правде наблюдения, ни в художестве изображения. В последнем Прус близкая родня с Тургеневым, в первой он так же честен, прям, народолюбив и народознающ, как Писемский, но мягче его, ласковее, светлее, не ипохондрик. Из ближайшей к нам литературы русских своих современников Болеслав Прус, несомненно, стоит в теснейшем идейном родстве с Г.И. Успенским, а в родстве литературной манеры -- одинаково у обоих писателей, выработанной совместным влиянием русского народничества и польского воспитания -- с В.Г. Короленко [Короленко Владимир Галактионович (1853--1921) -- прозаик, публицист.].
В 1896 году, в эпоху, когда часть польского общества, руководимая Пильцем [Пильц Эразм Иванович (1851--?) -- польский публицист, издававший с 1882 г. в Петербурге газету "Kraj".] и Спасовичем [Спасович Владимир Данилович (1829--1906) --юрист, специалист в области уголовного права, С 185 7 г. профессор Петербургского университета. Известный судебный оратор. В 1876--1901 гг. издатель польского журнала в Варшаве "Athenaeum", сотрудник польской газеты в Петербурге "Kraj".], усердно проповедовала политику примирения с русскими, я посетил Варшаву с целью ознакомиться с этим течением и встретил в ней необыкновенно милый, ласковый и радушный прием. Эти немногие дни -- одно из лучших воспоминаний моей жизни и очень много в ней значили. Познакомился я тогда с крупнейшими звездами польской мысли, художественного и публицистического слова. На одном обеде, дать который сделали мне честь друзья-поляки, рядом со мною за столом оказался господин скромной наружности, по манерам, по одежде типичный русский демократ-семидесятник... Перед обедом нас, конечно, познакомили, но в эти дни столько фамилий на -цкий скользнуло по моему вниманию, что новая в одно ухо вошла, а в другое вышла. И, правду сказать, я даже не совсем-то был доволен, что очутился рядом со мною этот господин, так как я рассчитывал воспользоваться обедом, чтобы интервьюировать Свентоховского... Но -- вот -- обменялись несколькими фразами... и ответы скромного человека заставили меня насторожиться. Что такое? Что ни скажет сосед мой, все -- как-то исключительно умно, метко, задушевно, хорошо... Не говорят так люди обыкновенного уровня. Большой талант, большой, привычный облекать мысль в строгую логическую точность, внимательный ум сказывается в каждой фразе, великое изящество в каждой шутке, тонкий, ласковым теплом льющийся юмор в остротах... Антон Павлович Чехов, когда приотворял двери в замкнутую душу свою, бывал вполне в духе и позволял себе искренне распахнуться, говорил в таком роде... Но -- не спрашивать же мне было соседа: "Вы кажетесь мне замечательным человеком... Как, собственно, вас зовут?"
Тем более что вскоре коротенький тост, предложенный распорядителем обеда, объяснил мне и эту тайну. Соседа моего звали паном Александром Гловацким. Имя и фамилия опять-таки ровно ничего не сказали мне, я не слыхал их прежде. Однако по дружному, не шумному, но необыкновенно подчеркнуто сердечному отклику всего стола на этот тост я мог понять, что сосед мой -- человек и любимый, и уважаемый, и действительно играющий заметную роль в данном кругу.
После обеда я отозвал в сторону публициста Людовика Страшевича и спросил его:
-- Кто такой этот Александр Гловацкий, рядом с которым я сидел?
-- А что?
-- Да уж очень умен и симпатичен.
-- Наш известный писатель, один из редакторов "Слова".
-- Ага, ну тогда понятно...
Страшевич посмотрел на меня с недоверием.