-- Да неужели вы никогда о нем не слыхали?

-- Решительно нет...

-- Странно! Его много переводили на русский язык... Вот -- "Форпост", например...

-- Позвольте, "Форпост" я читал, это изумительная вещь, но "Форпост" -- Болеслава Пруса...

-- Ну да... Александр Гловацкий и есть Болеслав Прус... Болеслав Прус -- его псевдоним...

Если бы на меня ушат кипятку вылили, я чувствовал бы себя меньше ошпаренным, чем при этом ответе... Просидеть битый час рядом с любимым своим писателем, говорить с ним -- и не знать, кто он!.. В конце концов, может быть, это было даже к лучшему в смысле правдивости впечатления. Подготовленный к встрече с Болеславом Прусом именем Болеслава Пруса, я, естественно, ожидал бы, в какой форме великий писатель проявит свое "я", а такое ожидание всегда несколько смежно с критическим предубеждением. Здесь же вышло напротив -- что в приятной последовательности я сперва познакомился с необыкновенно умным человеком без имени, а затем уже имел удовольствие узнать, что и имя его необыкновенно и вполне достойно того ума и таланта, которые сквозили из каждого слова Александра Гловацкого alias {Зд.: то есть (лат.).} Болеслава Пруса.

Совершенно такая же история повторилась у меня впоследствии -- у М.М. Ковалевского [Ковалевский Максим Максимович (1851--1916) -- историк, этнограф, юрист, социолог; профессор Московского университета. Депутат I Государственной думы. С 1907 г. член Государственного совета. С 1909 г. издатель и активный сотрудник журнала "Вестник Европы". С 1914 г. академик по разряду историко-политических наук.] -- с А.И. Эртелем [Эртель Александр Иванович (1855--1908) -- прозаик, автор известного романа "Гарденины, их дворня, приверженцы и враги" (1889).]. Но здесь я был более несчастен, потому что, просидев с Эртелем тоже с час и не зная, кто он (ведь у нас, русских, знакомя и знакомясь, не говорят фамилии, а что-то смутно мурлычут себе под нос), я узнал, что это был Эртель, только после его ухода. С Болеславом же Прусом мы провели еще часа два-три и даже под его руководством бродили потом под вековыми, обросшими мохом и селитрою сводами Фукерова погреба на Старем Мясте...

Меня приятно изумила тогда товарищеская простота, которая окружала Болеслава Пруса, несомненно, если не первого по чину, то второго литературного генерала тогдашней Польши. Изумила отчасти именно потому, что я был уже у первого генерала, т.е. Генриха Сенкевича. И со мною-то, как с гостем-иностранцем, он был очаровательно мил и любезен, но было слишком ясно, что окружающие видят в нем полубога и приучили его быть и чувствовать себя национальным кумиром. Сопровождавший меня весьма известный польский журналист, войдя к Сенкевичу, отвесил поклон придворного пред государем и просиял от счастья, когда знаменитый писатель не только кивнул ему ласково, но и руку подал... Здесь же, наоборот, с величием Болеслава Пруса решительно никто не считался, и меньше всех сам он. И опять-таки это живо напоминало разночинцев в семидесятых и восьмидесятых годах, в которых ни один писатель, ученый, профессор, хотя бы он был семи пядей во лбу, не позволял себе внешним образом возвышаться над средою и все были вровень с людьми, которых звали Глебом Успенским, Златовратским [Златовратский Николай Николаевич (1845--1911) -- прозаик, публицист, мемуарист.], Карониным [Каронин С. -- под этим псевдонимом печатался прозаик Николай Елпидифорович Петропавловский (1853--1892), проведший почти 12 лет в заключении и ссылке за хранение запрещенной литературы.], Короленко, Астыревым [Астырев Николай Михайлович (1857--1894) -- публицист, общественный деятель. Автор книг "В волостных писарях. Очерки крестьянского самоуправления" (1886), "Деревенские типы и картинки" (1891).]...

Простота, тихий, естественный ход, незнание или отрицание других средств к успеху, кроме собственных сил, уклонение от всего, что может походить на ухаживание за обществом и угодничество пред ним, отличали литературную карьеру Болеслава Пруса в той же мере, как его житейскую личность. Надо отдать полную справедливость полякам: они своих писателей любят и, однажды заметив человека, делающего талантом своим честь и славу родине, в свою очередь, окружают его славой и честью, иногда даже сверх заслуг, может быть, и справедливо полагая, что в этом случае пересолить лучше, чем недосолить. Болеслав Прус даже в этом отношении был, пожалуй, исключением. Вокруг его имени никогда не было шумно. Известность его не была криклива. Он мог сказать о себе словами Гейне:

Ich bin ein polnischer Dichter,