Bekannt im polnischen Land;
Nennt man die besten Namen,
So wird auch der meine genannt*.
* Я польский поэт,
Известный в Польше;
Когда назовут лучшие имена,
То будет названо и мое (нем.).
Но не более того. Пруса все знали, все уважали, все любили. Прусом гордились, но с Прусом не "носились"... И, как водится в таких случаях, только смерть его обнаружила всю величину места, которое занимал он в жизни народа, и обширность пустоты, которую эта потеря в польской культуре оставила.
Разница в судьбе писателей, с которыми современность "носится", и писателей, которые от этого счастия уклоняются, выразительно выяснилась, например, на историческом романе Болеслава Пруса "Фараон", появившемся почти одновременно с "Quo vadis" Сенкевича. "Quo vadis" -- эффектный, блестяще-декоративный, но поверхностный, мнимоисторический и жалкий по идее роман-балет -- лучше всего характеризуется тем обстоятельством, что из него немедленно вслед за его появлением наделаны были оперы, мелодрамы, балеты и феерии. Но в вопле патриотической и католической рекламы он обошел весь мир, и вряд ли есть на земле какая-либо не чуждая цивилизации нация, на язык которой "Quo vadis" не переведен. "Фараон" -- серьезный труд, полный глубокого исторического изучения и понимания, пропитанный громадной социальной идеей, тонкий и остроумный опытосветить древность земледельческой долины Нила как колыбель "власти земли" и найти к ней начала тех аграрных движений, которыми сложилась и еще слагается история мировой цивилизации, не испытал и сотой доли подобного торжества. Он пользуется известностью, правда, весьма солидною и почетною в передовых кругах самой Польши и в России, но на том и конец. Ни блеск рассказа, ни психологическая правда и глубина его, ни волшебная красота описательных страниц не примирили публику, "осиянную милостью панскою" (а она тогда еще повелевала литературными вкусами и успехами), с резким антиклерикальным направлением "Фараона" и разлитым в нем "революционным" духом. Уважение к Болеславу Прусу сделало только, что "Фараону" не помешали идти по крайней мере тем ходом, как он сам по себе, без труб и фанфар восторженной патриотической критики мог и успевал идти. Другой автор, не Болеслав Прус, более дерзкий и предприимчивый, быть может, сумел бы превратить это католико-аристократическое замалчивание в контррекламу, которая с избытком вознаградила бы его слева за вражду правых сил... Но Болеслав Прус был жречески свят в служении литературе. Возложив свою рукопись на алтарь ее, он считал свое писательское участие в этой жертве конченным и благоговейно и трудолюбиво приступал к приготовлению другой жертвы, новой.
Смерть этого благородного художника -- не только польская, но всеславянская утрата и отозвалась одинаковым горем в Москве и Праге, в Белграде и Софии, в Дубровнике и Полтаве. Но бедная Польша! Как безжалостно грабит в последние годы ее литературу смерть, какие силы гибнут и выбывают из строя. Конопницкая [Конопницкая Мария (1842--1910) -- польская поэтесса, прозаик, критик.], Ожешко, Прус. Подлинно уж: у счастливого недруги мрут, у несчастного друг умирает!