Прими собранье пестрыхъ главъ

Полусмѣшныхъ, полупечальныхъ...

Пушкинъ.

Когда скончался Левъ Николаевичъ Толстой, то въ вихрѣ угрюмыхъ мыслей, которыя вызвала и закрутила во мнѣ память о немъ, была одна презлая и преназоиливая. Я ее гналъ, заслонялъ другими, а она опять приходила и прыгала предо мною, насмѣшливая, наглая, дразнящая... Мнѣ стыдно и горько писать ее на бумагѣ, потому что она прозвучитъ въ русскихъ ушахъ, какъ кощунство, но написать ее, все-таки, я долженъ, потому что оскорбительный смыслъ ея не на Толстого падаетъ, и даже насъ, русскихъ, не всѣмъ своимъ цѣликомъ задѣваетъ. А между тѣмъ, написавъ ее, я скажу коротко и рѣзко печальную правду, которую, въ обходъ обиняками, не вычерпать вѣжливыми недомолвками многихъ длинныхъ страницъ.

Вотъ эта злая мысль:

-- Плохо теперь наше русское дѣло въ Европѣ: мы потеряли свой главный -- самый значительный, самый занимательный, самый вліятельный, самый защитительный анекдотъ.

Вотъ уже семь лѣтъ, что я живу, изгоемъ, за границею то, подъ покровомъ французской республики,-- милѣйшей Маріанны де-ла Либертэ-Эгалите-Фратернитэ, но, при всѣхъ этихъ прекрасныхъ званіяхъ, довольно таки тонкой полицейской штучки,-- то въ гостепріимствѣ итальянскаго "номинальнаго" королевства, среди прекраснаго народа, въ которомъ гордыя завоеванія гражданскихъ правъ и мягкіе нравы широкой свободы чувствуются иностранцемъ гораздо ярче и душевнѣе, чѣмъ даже въ обѣихъ европейскихъ республикахъ. Совершилъ я за это время нѣсколько путешествій по Европѣ, видѣлъ голландцевъ, бельгійцевъ, швейцарцевъ, венгерцевъ, великое множество братьевъ, славянъ и весь пестрый винигретъ тѣхъ и этихъ, сихъ и оныхъ нѣмцевъ. Знакомствъ и встрѣчъ имѣлъ видимо-невидимо -- и самыхъ разнообразныхъ: и принцы, и извозчики, короли биржи, и апаши, и министры, и анархисты, и могучія интеллектуальныя силы -- великіе люда науки, литературы, искусства, которыхъ свѣтлыя имена гремятъ на всю вселенную, и безграмотные мужики римской Кампаньи и сицилійскихъ горныхъ пустынь, и монахи, и массоны, и военные, и антимилитаристы, и пансіонерки-монастырки, и проститутки. Со многими сходился и расходился; со многими хорошо и близко узнали другъ друга: многіе стали постоянными и долгими друзьями. Это совсѣмъ не легкое завоеваніе; русская пословица о пудѣ соли вырастаетъ здѣсь, если не сторицей, то самъ-десять, навѣрное. И, хотя ѣдите вы соль будущаго дружества въ обществѣ благовоспитанномъ и подъ аккомпаниментъ большихъ любезностей, но оскомину она набиваетъ преизрядную. Часто годъ, и два, и три пройдетъ, прежде чѣмъ изъ глазъ вашего знакомца и почти уже друга окончательно исчезнетъ то любопытное и сторожкое выраженіе, которое появилось въ нихъ при первой встрѣчѣ, когда вы назвали себя русскимъ, да такъ вотъ и мерцаетъ съ тѣхъ поръ, сквозь милѣйшую и часто, въ самомъ дѣлѣ, сердечную привѣтливость:

-- Ишь ты, молъ, русскій!.. Поди-жъ ты: русскій!.. Угораздитъ же смертнаго на этакій анекдотъ... родиться -- русскимъ! Странно: а вѣдь какъ будто человѣкъ -- какъ всѣ люди?... Но, все таки, подождемъ-ка лучше, каково-то онъ себя дальше обнаружитъ: съ русскими всегда анекдоты; чортъ его знаетъ, этого русскаго, какой отъ него еще будетъ намъ анекдотъ!

Громадная волна эмиграціи, выбросившая изъ Россіи въ промежуткѣ 1905--1911 г.г. около полумилліона русскихъ, раскидала по Европѣ колоніи, численностью равныя населенію крупныхъ губернскихъ городовъ. Въ Парижѣ русскихъ уже, говорятъ, до ста тысячъ; ниже идутъ швейцарскіе университетскіе города, Бельгія, итальянская Ривьера, Мюнхенъ, Берлинъ. Такой наплывъ не могъ остаться безъ вліянія на отношеніе европейцевъ къ русскимъ и Россіи, и, въ общемъ учетѣ, вліянія хорошаго, разъяснительнаго. Правда, кое-гдѣ отношенія приняли неожиданную враждебность, которой прежде не замѣчалось. Напримѣръ, въ Швейцаріи, гдѣ русскихъ прямо-таки ненавидятъ и во многихъ, городахъ имъ не только невозможно получить занятіе, но трудно даже найти квартиру. Разслѣдовавъ нѣсколько подобныхъ случаевъ, я убѣдился, что въ огромномъ ихъ большинствѣ секретъ и вина столь обостреннаго предубѣжденія падаютъ не на злобность и надменность хозяевъ-европейцевъ, но -- не къ чести нашей -- на безалаберные "быстроту и натискъ" русскихъ гостей. Привозя вмѣстѣ съ собою на Леманъ и Фирвальдштетское озеро кто Васильевскій островъ, кто Бронную, кто Подолъ, кто Молдаванку, а кто и Пошехонье, они упорно входятъ въ чужой монастырь со своимъ уставомъ и, первымъ дѣломъ, принимаются "перевоспитывать буржуа". Предпріятіе неудачное. Буржуа, хоть убей, не перевоспитывается: оно и мудрено -- съ традиціями-то и привычками тысячелѣтней культуры!-- тѣмъ болѣе, что перевоспитаніе идетъ не столько общеніемъ и обмѣномъ мыслей, сколько посредствомъ вызывающаго пошехонскаго анекдота -- "Нѣмцы -- такъ, а мы -- вотъ этакъ, они -- этакъ, а мы, вотъ, на зло имъ такъ!". Въ концѣ концовъ, гости, расположившіеся въ буржуазномъ монастырѣ со своимъ уставомъ, буржуа раздражаютъ, и онъ индѣ гонитъ ихъ вонъ, индѣ захлопываетъ передъ ними дверь. Много напакостила, пользуясь эпидемическою пошехонскою безтактностью, провокація, которая, чтобы разсорить эмиграцію съ мѣстнымъ населеніемъ, но сконфузилась организовать нѣсколько прескверныхъ преступленій. И опять-таки вступлюсь за европейцевъ: ихъ суды, администрація, даже полиція умѣли разобраться въ искусственномъ происхожденіи этихъ преступленій и не переложили моральной отвѣтственности на нихъ на головы всего русскаго коллектива. Большое спасибо тутъ сказать надо Бурцеву. Онъ умѣлъ втолковать европейской буржуазной публикѣ понятіе о провокаціонныхъ дѣлахъ-дѣлишкахъ и, такимъ образомъ, научилъ нынѣ даже пруссаковъ, въ щекотливыхъ русскихъ случаяхъ, восклицать, вмѣсто прежняго "Oh, diese Russen!, новое oh, diese russische Polizei"... Наконецъ, третья сила, роковая для русской эмиграціи -- незначительная и несчастнѣйшая часть ея, которую теоретическій анархизмъ лишилъ не только родины, но и національности и перебросилъ изъ революціи русской въ революцію міровую, въ helium omnium contra omnes, а голодъ и отчаяніе толкнули въ насилія на почвѣ убѣжища. Это, къ счастью, бывало рѣдко, но каждый подобный случай производилъ ужасное впечатлѣніе и, что хуже всего, впечатлѣніе международное: аукнется въ Буэносъ-Айресѣ -- откликнется въ Неаполѣ; стукнетъ въ Лондонѣ -- отзывается въ Софіи. Нѣкоторые руссофобы еще прибавляютъ къ отрицательнымъ сторонамъ эмиграціи, что наличность ея, страшно голодной, бѣдствующей и готовой на самыя дешевыя условія труда, является противостачечнымъ элементомъ. Подобно-де китайцамъ въ Америкѣ, нищій русскій въ Европѣ -- органическій кандидатъ въ нарушители стачки, запасная опора хозяевъ и ущербъ пассивной угрозѣ рабочаго коллектива. Это обвиненіе -- совершенная ложь и пущено въ ходъ тоже провокаціонными средствами. Чтобы разрушить оптическій обманъ нелѣпой клеветы, достаточно будетъ указать на ничтожное количество эмигрантовъ, сумѣвшихъ пристроиться за границей къ какой-либо кормящей работѣ,-- и всегда, дѣйствительно, по чудовищно низкой цѣнѣ. Не думаю, чтобы такихъ злополучныхъ счастливцевъ набралось на всю Европу, хотя бы 5% всей эмиграціи. Ищутъ, ищутъ, бродилъ, бродятъ, наконецъ, одинъ-два изъ сотни получаютъ работишку,-- будто изъ милости,-- съ повышенными требованіями, за пониженную оплату, и съ перспективой быть вышвырнутымъ обратно на улицу при первомъ же, хотя бы маломъ, недоразумѣніи. Остальные... живутъ! Какъ живутъ, чѣмъ живутъ,-- физіологическая загадка, потому что ни одинъ звѣрь въ лѣсной берлогѣ, въ лютую зиму, на переживаетъ тѣхъ ужасовъ безкормицы, которыми большинство русской эмиграціи мучится, безъ угрѣва, въ мансардахъ, а зачастую и прямо-таки подъ открытымъ небомъ Парижа. Изъ десяти эмигрантовъ девять просыпаются поутру, съ ожиданіемъ, что къ вечеру они будутъ или уже въ правѣ, или, при счастьи, еще только въ рискѣ примѣнитъ къ себѣ евангельскій стихъ: "лиси язвины имуть, и птицы небесныя гнѣзда; сынъ же человѣческій не имать, гдѣ главу преклонити". Не тѣмъ смущаться приходится, что иногда въ этой голодной и холодной средѣ отчаяніе вспыхиваетъ протестомъ насилія или сбрасываетъ съ моста въ Сену, утомленную маяться, жизнь. Изумляться надо могучему запасу, вывезеннаго съ родины, возвышеннаго энтузіазма, котораго чистая красота сберегаетъ всю среду отъ массоваго одичанія въ человѣконенавистныхъ, потому что обездоленныхъ въ человѣчествѣ, звѣрей. Надо удивллться тому, что голодная смерть здѣсь -- дѣло постоянное, а преступленіе противъ чужой собственности -- дѣло почти неслыханное; что самоубійства, все-таки, процентно рѣдки и одиночны, а масса смотритъ на нихъ неодобрительно, какъ на бѣгство солдата со своего поста. Общественная совѣсть извиняетъ ихъ лишь совершенно замученнымъ въ долгихъ бѣдованіяхъ, больнымъ безнадежно и обременительно для другихъ, да имѣвшимъ несчастье партійно или общественно опозориться. Вся жизнь русскаго эмигранта въ Парижѣ, Лондонѣ, Женевѣ -- сплошной льдистый и сугробный, окровавленный путь Аввакумовъ:

-- Петровичъ! долго ли намъ муки сія терпѣть-то будетъ?