-- Марковна! до самыя смерти.
Грызть программу вмѣсто булки и грѣться идеей вмѣсто печки,-- жуткое существованіе и солоно долженъ прійтись человѣку дымъ отечества, чтобы упорно предпочиталъ его теплу и сытости голодный тифъ на парижской мостовой. Но грызутъ и грѣются, и скверно жить, но, видно, есть во что жить. Сравните статистику самоубійствъ голоднаго и нищаго стотысячнаго русскаго Парижа съ такою же статистикой въ такомъ же русскомъ городѣ внутри Россіи, не говоря уже о Петербургѣ, Одессѣ, Москвѣ: въ русскомъ Парижѣ ихъ окажется, меньше, и записки о себѣ парижскіе самоубійцы не тѣ оставляютъ, что петербуржцы, одесситы, москвичи. Смерть отъ душевной пустоты, диктующая русскому интеллигентному самоубійцѣ предсмертное признаніе, вродѣ -- "умираю для разнообразія",-- въ эмиграціи рѣдкая и нисколько неуважаемая гостья. Эмигранту некогда и не съ чего быть blasé. Души-то полны и головы рады работать, а вотъ желудокъ пустъ и кишкамъ дѣлать нечего, кромѣ, какъ бурчать. И хорошо еще, когда одному желудку и однѣмъ кишкамъ, а когда ихъ мается самъ-четверть, самъ-пятъ? Ибо всякаго рода воздержаніе возлагаетъ на себя и геройски терпятъ русскій бѣдующій эмигрантъ,-- единственнаго только искушенія преодолѣть онъ рѣшительно не въ состояніи: не жениться въ восемнадцать-двадцать лѣтъ на дѣвицѣ шестнадцати-восемнадцати и... къ гражданскому совершеннолѣтію -- не обрости парою или троицею младенцевъ-погодковъ. А затѣмъ -- припѣвъ все тотъ же:
-- Петровичъ! долго ли намъ муки сія терпѣть будетъ?
-- Марковна! до самыя смерти.
-- Добро, Петровичъ, ино еще побредемъ!
Да! Во что жить -- есть, а чѣмъ жить -- нѣту. Внутри вся жизнь-надежда и мысль, извнѣ вся жизнь -- голодный анекдотъ, физіологическая трагикомедія, въ которой актеры "желтымъ смѣхомъ" заглушаютъ ревъ истерзанной плоти и конвульсивныя гримасы переводятъ въ улыбку, а зрители задыхаются отъ ужаса, заливаются слезами безпомощной жалости, захлебываются рыданіями безсильнаго состраданія.
Эта огромная эмиграція наглядностью своей отняла у Европы ея прежнія сказки, легенды и предразсудки о русскихъ: Сейчасъ уже ни въ какомъ Тарасконѣ не вѣрятъ, что русскій народъ и "казаки" суть синонимы, что казаки охотнѣе всего питаются маленькими дѣтьми, которыхъ трупики предварительно вялятъ подъ сѣдломъ; что любимая пища русскихъ высокопоставленныхъ особъ -- сальныя свѣчи, что на улицахъ Петербурга, въ оттепель, слышны оттаявшія слова, которыя оледенѣли, будучи произнесены во время морозовъ. Россія Александра Дюма и "Генерала Дуракина" погасла для Европы. Развѣсистая клюква, княжна Телѣга, графиня Телятина, ломти самовара и пр. ушли въ область давнихъ преданій. Кстати, упомянулъ я о "генералѣ Дуракинѣ". Многимъ ли извѣстно, что этотъ популярнѣйшій во Франціи русскій игрушечный генералъ, знакомый каждому парижскому мальчишкѣ гораздо больше, чѣмъ каждому взрослому парижанину знакомы имена генераловъ Куропаткина или Стесселя, что ли, не говоря уже о генералѣ Батьяновѣ,-- многимъ ли извѣстно, что этотъ всепрославленный генералъ есть французскій плодъ русской дамы? Г-жа Сегюръ, авторъ "Генерала Дуракина", была урожденная Ростопчина, дочь графа Ѳ. В. Ростопчина, того самаго, который въ 1812 году якобы сжегъ Москву,-- по крайней мѣрѣ, самъ тѣмъ въ запискахъ своихъ хвастаетъ. Недавно этой г-жѣ Сегюръ-Ростопчиной поставили въ Парижѣ, въ саду Luxembourg, памятникъ, и, при открытіи, Жюль Лемэгръ произнесъ рѣчь, въ которой справедливо указывалъ на анекдотическую странность судебъ русскихъ. Отецъ, въ 1812 году, сжегъ Москву, чтобы она не досталась французамъ; дочь, въ 1854 году, въ разгаръ Крымской кампаніи, когда французы жгли бомбами Севастополь, сочинила -- въ увеселеніе французскаго юношества -- русскаго "Генерала Дуракина"... Это ли не международный анекдотъ? Это ли не типическій курьезъ франко-русскій?
Эмиграція отучила Европу видѣть въ Россіи "страну таинственностей и чудесъ", сняла ее съ карты миѳологической. И за то спасибо, и то уже прогрессъ. Но извлечь ее изъ области анекдота она была безсильна и неспособна. Потому что, во-первыхъ, жестовъ у нея довольно много, но словъ нѣтъ, и безмолвствуетъ она, бѣдная, среди басурманщины, упорно нѣмая на всѣхъ языкахъ, кромѣ того, на которомъ всѣ святые говорили, то-есть русскаго. Во-вторыхъ, надо въ томъ сознаться, и сама то она была, есть и еще долго будетъ, на буржуазный глазъ, не болѣе, какъ сложнымъ, дробнымъ, пестрымъ, сборнымъ, но -- и оптомъ, и въ розницу -- преизряднымъ-таки анекдотомъ и ребусомъ. Во всемъ: начиная съ черныхъ и синихъ блузъ и рубашекъ-косоворотокъ, отрицающихъ, хотя бы даже бумажные и резиновые, воротнички и манжеты; продолжая ревомъ и шумомъ трезвыхъ тѣломъ и пьяныхъ духомъ собраній гдѣ-нибудь на женевской "Каружкѣ" или парижской Avenue de Choisy, съ пятичасовыми преніями о несовмѣщеши выѣденнаго яйца съ фракціонною этикою; и кончая дѣтскою святою вѣрою въ едииство теоріи и практики, трогательно цѣльнымъ, уже страннымъ среди европейскихъ приспособленій и компромиссовъ, соціалистическимъ утопизмомъ. Нѣтъ большей обиды русскому эмигранту-соціалисту, какъ причислить его къ соціалистамъ-утописгамъ. И въ то же время, никто въ европейскомъ соціализмѣ не сохранилъ той отвлеченности, той идеалистической чистоты, какъ русскіе. Изъ голодныхъ устъ ихъ пышетъ пламя тѣхъ же идей, что 27 вѣковъ тому назадъ оживляли іудейскихъ эвіониговъ и пророка Исаію. Старомодно и фанатически твердитъ неподкупный нищій извѣчно суровую формулу, "dives aut iniquus, aut baeres iniquî"," -- и никакъ онъ, "мануалистъ" до корня волосъ, понять не можетъ: какая, собственно говоря, остается разница между "бѣлымъ" рабочимъ на 15-франковомъ ежедневномъ заработкѣ, при коттэджной системѣ безплатныхъ, либо удешевленныхъ квартиръ, и -- маленькимъ буржуа? Когда въ Парижѣ соціалистическій митингъ съ демонстраціей, кого, перваго, волокутъ "молодцы Лепина" pour passer au tàbàe?-- Русскаго. Когда маринуютъ въ тюрьмѣ удалого Гюстава Эрве -- эту честнѣйшую и упрямѣйшую бретонскую голову, готовую переть рѣшительно противъ всякаго рожна, который на пути встрѣнется,-- кто первый стучитъ въ двери, чтобы навѣстать веселаго хроническаго узника и обмѣняться съ нимъ ласкою дружескихъ надеждъ и привѣтовъ?-- Русскіе. Когда виситъ въ воздухѣ, готовая умереть по отсутствію средствъ, какая-либо соціалистическая газета, чьи гроши, отъ скудости урѣзанные, истинная жертва вдовицы, первые притекаютъ ей на помощь?-- Гроши русскихъ. Наиболѣе популярная и ходовая газета французскаго соціализма. "L'Humanité" Жана Жореса, безъ русскихъ, давно бы задохлась бы, потому что французы ея почти не читаютъ. Свой роковой кризисъ 1906 года она выдержала, главнымъ образомъ, благодаря неожиданно быстрому росту русской эмиграціи, въ одну зиму поднявшейся съ 20.000 до 60.000. Ибо,-- когда утромъ русская студентка бѣжитъ съ Сорбонну, и съ карманѣ у нея катается мѣднымъ кружкомъ единственный свободный су -- остатокъ дневного бюджета,-- два соблазна драматически одолѣваютъ ее: прибавить ли къ чашкѣ молока на обычный голодный завтракъ хлѣбецъ или купить газету? И почти всегда побѣждаетъ газета. А изъ газетъ, конечно, "L'Humanité". Когда на имперіалѣ трамвая, въ омнибусѣ, на бульварной скамьѣ вы видсте бѣдно одѣтаго человѣка съ номеромъ "Humanité" въ рукахъ, смѣло заговариваете съ нимъ по-русски: рѣдко ошибаетесь, да и то, обыкновенно, лишь настолько, что заговорить надо было на еврейскомъ жаргонѣ, по-польски, либо -- гораздо рѣже -- по-итальянски. Французскій рабочій, хотя бы и соціалистъ, пробѣгаетъ свой партійный органъ развѣ въ случаѣ какой-либо острой полемики или особаго интереса къ вчерашней парламентской рѣчи Жореса или Прессансе; обыкновенно же онъ предпочитаетъ общіе буржуазные органы широкой информаціи: "Le Matin", "Le Journal", "Le Petit Parisien", и вполнѣ ими довольствуется, хотя и плюется, читая ихъ, и ругаетъ ихъ "публичными дѣвками", и писсуарами, и другими, соотвѣтственно выразительными, титулами. Кромѣ общепринятыхъ газетъ, есть еще цѣлый рядъ, которыхъ по какой-то давней профессіональной традиціи держатся люди тѣхъ или другихъ промысловъ а ремсслъ. Не знаю, издается ли еще "Le Kappel", но я даже не въ состояніи представить себѣ парижскаго cocher читающимъ на козлахъ фіакра своего какую-либо другую газету. "La Lanterne", давно переживъ старинную свою славу, влачилась черезъ долгіе годы упадка только признательностью... проститутокъ, въ пользу которыхъ когда-то провела она ожесточенную кампанію противъ police de moeurs. Русскій парижанинъ-соціалистъ, въ отношеніи къ газетѣ, сохранилъ дѣвственное русское цѣломудріе, и нѣсть ему газетной части ни съ египтяниномъ, ни съ моавитяниномъ. Уже "La Petite République" заставляетъ его крѣпкое черноземное правовѣріе подозрительно настораживать уши: не подкрадывается ли къ душѣ его, въ заемныхъ соціалистическихъ сапогахъ, переодѣтый буржуазный сатана? Что касается "милыхъ, но погибшихъ созданій", вродѣ "Matin", то, попадая въ суровыя русскія руки, едва ли не шипятъ листы ихъ, какъ сода, обожженная кислотою. Кто больше всѣхъ волновался, когда у Жореса дочь ушла въ монахини?-- Русскіе. Кто въ Бельгіи больше всѣхъ обезпокоенъ изящнымъ шато и дорогимъ автомобилемъ Эмиля Вандервельде, а въ Германіи -- виллою Бебеля?-- Русскіе. Кому, собственно говоря, до всѣхъ этихъ монашекъ, виллъ, шато и автомобилей,-- по существу-то,-- меньше всего и даже вовсе нѣтъ никакого дѣла?-- Русскимъ. А они, вотъ, почему-то вчуже сердцемъ разрываются, печенкой болѣютъ, на стѣны лѣзутъ, ночей не спятъ. Ну, какъ же не чудачество? Ну, еще бы не анекдотъ? Сердца лопаются отъ наплывовъ гражданскаго альтрюизма, а многоопытные сыны эгоистическихъ культуръ,-- французъ, нѣмецъ, итальянецъ,-- смотрятъ, диву даются, посмѣиваются и пожимаютъ плечами:
-- Ахъ, эти русскіе! Вѣчно не знаютъ своего мѣста, вѣчно суются, куда ихъ не спрашиваютъ, въ чужое дѣло, и вѣчно имъ отовсюду попадаетъ по затылку! Что съ ними, чудаками, подѣлаешь? Анекдотисты по натурѣ! Славянская душа!
Грѣшный человѣкъ, не люблю я послѣдней вотъ характеристики этой! Мутная она, расплывчатая, двусмысленная. Ничего обиднаго не говоритъ, а многіе находятъ, что даже льститъ очень, но въ то же время незримымъ ножомъ вѣжливо и безболѣзненно отрѣзываетъ насъ отъ остального человѣчества въ спеціальную категорію, границы которой, пожалуй, будутъ покрѣпче и, я увѣренъ, продержатся въ силѣ гораздо дольше, чѣмъ даже россійская "черта осѣдлости".