Развѣсистая клюква и княжна Телѣга устарѣли и забылись, но ихъ замѣнила, не менѣе вліятельная, глупенькая, пошленькая и гораздо болѣе вредная по результатамъ и послѣдствіямъ, легенда и теорія "славянской души".
Что есть по существу своему эта нарочная и спеціальная "славянская душа", еще ни одинъ психологъ не опредѣлилъ удовлетворительно, и воспринимать ее предлагается на чутье и инстинктъ, яко "вещей увѣреніе невидимыхъ". Но достовѣрно, что географическое ея распространеніе начинается за Краковымъ и Познанью, густѣетъ по мѣрѣ приближенія къ русской границѣ, а тамъ уже -- пошла писать губернія до самаго Тихаго океана! Чтобы обладать "славянской душой", совсѣмъ не надо быть чехомъ, сербомъ, болгариномъ, вообще, принадлежать къ славянской расѣ; правда, по преимуществу, "славянская душа" живетъ въ русскихъ и полякахъ, но случалось мнѣ видѣть, какъ ее неожиданно обрѣтали и въ грузинѣ, и въ армянинѣ, и въ крымскомъ татаринѣ, и даже въ степномъ киргизѣ. Раса тутъ ничего не значитъ. Былъ бы русскій паспортъ, либо, за его нешгѣніемъ, хоть слухъ и собственное твое утвержденіе, что ты изъ Польши, либо изъ Россіи, и снисходительная благодать "славянской души" не преминетъ осѣнить тебя полупочтеннымъ покровомъ своимъ. Такъ какъ въ русской и польской эмиграціи много евреевъ, то и послѣдніо ни за что, ни про что должны дѣлить эту расовую повинность или привиллегіго -- пусть каждый выберетъ, какъ ему кажется лучше. Недаромъ же недавно французскій романистъ, избравъ героиней русскую эмигрантку, описалъ наружность женщины со "славянской душой", слѣдующими выразательными чертами:
Nadia avait un vrai type russe: ses yeux immenses étaient profonds et noirs, pareils à deux lacs reflétant un éternel mystère de l'orient muet; son nez étroit et fin à courbure élégante parlait à l'imagination de l'enchantement des déesses descendant vers l'humanité des sommets glaciales et voilés du vieux Caucasei la tâche sanguine de за triste bouche-bouche de vampire en détresse -- sous le nuage obscur de ses boucles noires, révélait le mystère d'une nuit voluptueuse -- festin d'amour et de sang {У Нади былъ истинно русскій типъ: глубокіе глаза, огромные и черные, какъ два моря, отразившія забытую тайну нѣмого востока; узкій тонкій носъ, изогнутый тѣмъ изящнымъ горбикомъ, который говоритъ воображенію о сладости богинь, сошедшихъ къ первочеловѣчеетву съ ледяныхъ вершинъ древняго Кавказа; пурпурное пятно печальнаго рта -- уста прекраснаго вампира, тоскующаго, подъ дикимъ лѣсомъ черныхъ кудрей своихъ, о тайнѣ сладострастной ночи, которая возвратитъ ему пиръ любви и крови.}.
Я имѣлъ честь и удовольствіе лично знать премилый и прекрасивый оригиналъ, съ котораго былъ списанъ этотъ "истинно русскій типъ", и не мало хохотали мы съ "Надою" надъ ея вампирнымъ портретомъ, потому что звалась "Надя" Рахилью Исааковной, а мѣстечковая фамилія ея была, какъ въ извѣстномъ разсказѣ Захеръ-Мазоха, "если по изъ очень звонкихъ, такъ зато дешево куплена". Въ романѣ "Надя", въ качествѣ одержимой "славянской душою", конечно, совершала десятки чудодѣйствъ, которыхъ по въ состояніи выполнить ни единое на свѣтѣ существо, находящееся въ здравомъ умѣ и твердой памяти, по которыя художникъ, психологъ, романистъ, юристъ французскій, итальянскій, англійскій, даже нѣмецкій считаютъ вполнѣ допустимыми, естественными и даже необходимыми для существъ, покорствующихъ непоправимому несчастью "славянской души".
Характеризовать русскими понятіями это европейское представленіе о спеціальной "славянской душѣ", неразлучно получаемой каждымъ и каждою въ отечествѣ нашемъ вмѣстѣ съ записью въ метрическія книги, я не умѣю иначе, какъ опредѣленіемъ главной ея способности: это -- постоянная готовность къ анекдоту. Всѣ люди живутъ, какъ люди, мѣрнымъ кругомъ конституцій, учрежденій, обычаевъ, вѣкового семейнаго уклада, въ логическомъ свершеніи религіозной и этической эволюціи, въ правильномъ наростаніи идей, а русскіе живутъ анекдотами. Куда анекдотъ брыкнетъ, туда у нихъ и жизнь тянется. Бываютъ у нихъ анекдоты блистательные, величественные, бываютъ тусные, отталкивающіе, анекдоты святыхъ подвиговъ самоотверженія и анекдоты гнусныхъ насилій и кровавыхъ звѣрствъ, анекдоты чистаго цѣломудрія и безконечнаго похабства, анекдоты о подлостяхъ рабства и о геройствахъ свободы, о безграничной животной трусости людей-скотовъ, людей-червей и о безумствѣ храбрыхъ, провозглашаемомъ, какъ мудрость жизни. Безконечный размахъ житейскаго маятника качаетъ "славянскую душу" отъ зенита къ надиру, но всегда по дугѣ анекдота. То есть -- съ зацѣпкою за неожиданность, случайность, курьезъ, сюрпризъ, фортель танъ, гдѣ, но расписанію, ни ноожиданности, ни курьезу, ни сюрпризу, ни фортелю Сыть совсѣмъ не полагается, и выскакиваютъ они, чортъ ихъ знаетъ зачѣмъ и откуда, спеціально лишь на счастье и потребу "славянской души". До Эйдкунена -- культура, а послѣ Вержболова -- анекдотъ. До Щаковой -- политика, а послѣ Границы -- анекдотъ. До Теріокъ конституція, а въ Бѣлоостровѣ уже -- анекдотъ. До Унгени -- исторія, а въ Кишиневѣ -- анекдотъ... да еще и какой скверный! Анекдотическая семья, анекдотическое общество, анекдотическая школа, анекдотическая литература, анекдотическій народъ съ анекдотическими "попами" и "казаками" и, съ анекдотическою войною, изъ анекдота возникшею и анекдотически проигранною анекдотическими генералами и таковыми же диломатами практическому желтому народу, котораго особенность, напротивъ, въ томъ именно состоитъ, что о немъ какъ-то совсѣмъ нѣтъ никакихъ анекдотовъ. И -- во главѣ анекдотовъ -- оберъ-анекдотъ: изумительный парламентъ, который открывается и закрывается съ тою же легкостью, какъ разводятся и сводятся мосты на Невѣ, въ которомъ большинство членовъ употребляетъ всѣ усилія, чтобы доказать міру и самимъ себѣ, что они -- ни въ коемъ случаѣ и сохрани ихъ русскій Богъ отъ такого злополучія!-- не народное представительство, но -- выразимся классически и вѣжливо -- не болѣе, какъ свита Одиссея по вкушеніи Цирцеина напитка. А меньшинство, отъ чаръ Цирцеи (память сей богини въ Россіи празднуется 3-го іюля) отбарахтавшееся, изнемогаетъ въ безполезныхъ стараніяхъ,-- наоборотъ оправдательно притворяться, будто, вопреки визгу, реву, писку, ржанью, хрюканью, гоготанью оборотней Цирцеина закута, все-таки являетъ собою парламентъ, а не скопище живого инвентаря на базарной площади въ день Фрола и Лавра. И -- будто бы что-то въ семъ странномъ мѣстѣ, все-таки, къ дѣлу дѣлается, и будто бы что-то гдѣ-то отъ него, все-таки, зависитъ. Даже въ Европу ѣздили и щупать себя заставляли, въ удостовѣреніе, что они дѣйствительно существуютъ, а не въ одной мистической мечтѣ.
-- Если, дескать, мы и анекдотъ, то, все же, въ нѣкоторомъ родѣ -- матеріализованный! А на прочемъ -- извините!
Плачевнѣе всего то, что мы то, россіяне, "въ надеждѣ славы и добра" лупящіе по путямъ всевозможныхъ прогрессовъ, даже такихъ, которые по существу своему, суть регрессы, упорно не замѣчаемъ не только анекдотичности своей въ глазахъ просвѣщенной Европы, но и того, что иначе, какъ анекдотичными, мы ей, собственно говоря, и совершенно не нужны, и не интересны, и, можетъ быть, даже непріятны. Послѣ семи лѣтъ, прожитыхъ въ симпатичнѣйшихъ и культурнѣйшихъ странахъ Европы, я вынесъ твердое и глубокое убѣжденіе:
-- Еслибы въ одинъ прекрасный день оказалось, что Россія утратила свою "âme slave" и сопряженную съ нею анекдотичность и стала -- какъ всѣ благовоспитанные и правовѣрные народы и упорядоченныя государства, то Европа почувствовала бы себя глубоко смущенною и -- втайнѣ обиженною, оскорбленною... ну, какъ бы мы съ вами, о, читатель милый, обидѣлись и оскорбились, почувствовали бы себя нравственно обокраденными, если бы изъ впечатлѣній нашихъ вдругъ -- по щучьему велѣнію сразу исчезла вся беллетристика и прочія художества и искусства, связанныя съ "чарованьемъ красныхъ вымысловъ".
Съ годъ тому назадъ, одна изъ значительныхъ итальянскихъ газетъ, съ мнѣніемъ которой весьма считаются въ европейской печати, перемѣнила издательство, редакцію и направленіе. Изъ рукъ либеральной буржуазіи, масоновъ, передовыхъ монархистовъ и умѣренныхъ республиканцевъ эта газета "просвѣщенныхъ компромиссовъ" перешла къ кружку считавшему себя соціалистическимъ,-- Мы потому только прямо не объявляемъ себя соціалистами,-- наивно, по практически объявилъ новый издатель,-- что боимся сразу отпугнуть отъ газеты ея стараго читателя, накоплявшагося десятками лѣтъ; пусть привыкаютъ понемножку... Обновленная газета сдѣлала мнѣ честь -- пригласила меня вести въ ней русскій отдѣлъ. Откровенно говорю: я не только взялся -- я схватился за это предложеніе. Оно было кругомъ невыгодно матеріально, ибо работы требовалось много, а газетный трудъ въ Италіи оплачивается нищенски, но, зато, казалось, открывало прекрасныя политическія перспективы. Въ самомъ дѣлѣ: шутка ли получить въ свое распоряженіе европейскій органъ съ огромною аудиторіей, съ постояннымъ эхомъ перепечатокъ во Франціи, Австріи, Германіи, Англіи? Вѣдь этакъ мы сразу положимъ конецъ легкомысленному или продажному вранью сомнительныхъ агентовъ, бюро и разныхъ "своихъ собственныхъ" полуграмотныхъ мусье Шепанановъ, которыхъ забрасываютъ въ Россію высокоторжественныя празднества, а удерживаетъ въ Россіи нежеланіе скупыхъ редакцій оплачивать обратные дорожные расходы. И вотъ сидитъ Шенананъ, въ чаяніи движенія водъ, на Невскомъ берегу, слегка подкармливаемый, на всякій случай, какимъ-либо вѣдомствомъ, а то и частнымъ капиталистичесютъ предпріятіемъ, сидитъ и "освѣщаетъ" Россію, черпая свѣдѣнія и вдохновеніе у père Lagrave въ погребкѣ на Большой Конюшенной. Вѣдь этакъ мы свяжемъ общественное мнѣніе одной изъ великихъ европейскихъ державъ непосредственно съ источниками и свидѣтелями подлинной русской дѣйствительности, съ ея истинными грѣхами и скорбями, съ ея насущными нуждами, и положимъ конецъ безстыжему нахрапу всѣхъ этихъ "О. Б.", самозванныхъ "Россій" и прочихъ органовъ россійскаго отъ Европы затменія, вольнонаемныхъ мастеровъ укрывательства "низкихъ истинъ" и фабрикаціи "насъ возвышающихъ обмановъ". Собьемъ съ позиціи и отодвинемъ въ сторону русскій анекдотъ и откроемъ тропу къ систематическому, изо дня въ день, будничному и правдивому знакомству съ Россіей. Смѣю вѣритъ, что это были не только мои мечты, но и надежды редакціи. Газетѣ, въ самомъ дѣлѣ, очень хотѣлось поставить русскій отдѣлъ на линію самостоятельнаго освѣдомленія, независимаго отъ оффиціозовъ. Настолько серьезно хотѣлось, что она уклонилась отъ сотрудничества нѣкотораго бывшаго министра русскаго, который, обработывая одно русско-итальянское торговое предпріятіе, заявился было въ редакцію съ предложеніемъ принять тяготы русскаго отдѣла на свое высокопревосходительство. Симптомъ весьма примѣчательный, потому что -- въ Италіи ли, во Франціи ли -- титулы дѣйствуютъ оглушительно даже и на соціалистовъ, и редакторъ, побѣдоносно выдержавшій ломку столь высокопоставленнаго соблазна, имѣлъ право почитать себя -- и почиталъ!-- настоящимъ героемъ профессіональнаго долга.
И, за всѣмъ тѣмъ, ничего у насъ не вышло. При всей охотѣ и энергіи работать съ моей стороны, при всей готовности дать мнѣ полную свободу работы со стороны редакціи! Выдвинулся еще третій рѣшающій элементъ, котораго мы заранѣе не учли, потому что были въ немъ увѣрены, искренно думали, будто то, что мы собираемся дѣлать, ему любопытно и нужно: читающая публика. Она не обнаружила рѣшительно никакого влеченія смотрѣть нашему отечеству въ корень и скучливо протестовала противъ всякой статьи, которая пыталась дать обоснованный фактическій матеріалъ по общимъ русскимъ вопросамъ -- хотя бы даже и въ соприкосновеніи съ итальянскими политическими а торговыми интересами. А вѣдь привлечены мною къ дѣлу были люди несомнѣннаго знанія, таланта и съ почтенными именами и заслугами въ русской журналистикѣ. Не любопытны оказались публикѣ ни средиземно-русскій ввозъ и вывозъ, хотя итальянцы тутъ намъ соперники, которымъ выгоднѣе было бы стать союзниками; ни дѣятельность черноморскихъ портовъ, ежедневно посѣщаемыхъ десятками, если не сотнями итальянскихъ судовъ; ни урожайность нашихъ южныхъ губерній, хотя въ прямой связи съ нею стоитъ производство макаронъ -- главного пищевого продукта Италіи; ни финансовое положеніе Россіи, ни ея задолженность и платежная способность, ни -- что такое ея "конституція", ни Государственная Дума, ни законоположенія о крестьянахъ. Зато хваталось на лету перепечатывалось и съ искреннѣйшимъ интересомъ и удовольствіемъ принималось и повторялось въ обществѣ все, что мы давали, лишь на затычку, какъ смѣсь, буде останется свободное мѣсто: что дочь министра Ермолова поступила волонтеркою въ пожарную команду, что въ Ялтѣ грекъ изрубилъ семью свою, состоявшую изъ пяти или семи человѣкъ, что волжскіе рыбаки выловили невѣроятной величины бѣлугу, что Азефа единовременно видѣли и признали въ Римѣ, Брюселѣ, Дармштатѣ и Озеркахъ и т. д., и т. д. Словомъ: анекдотъ -- какой хочешь и, чѣмъ его больше, тѣмъ лучше, а въ серьезъ -- ни полслова. И, такъ какъ спросъ родитъ предложеніе, то не замедлилъ я замѣтить, что газета наша, что называется, сдрейфила. Всякій дѣловой отчетъ, каждый обобщающій, теоретически обставленный, очеркъ редакціи стала опаздывать въ долгій ящикъ, гдѣ чаще всего рукопись и погибала изморомъ, но дочерей министровъ въ пожарныхъ каскахъ, похожденія г. Манасевича-Мануйлова, слухи о воскресеніи Гапона печатала на первыхъ мѣстахъ, придумывая имъ пикантные заголовки преогромными буквами. И такъ-то -- рѣшительно во всѣхъ областяхъ. Умерла Коммиссаржевская: я далъ очеркъ о ней, о русскомъ драматическомъ искусствѣ, о вліяніи на него итальянскихъ артистовъ-реалистовъ. Не напечатали: вашей Коммиссаржевской у насъ никто не знаетъ, мало ли хорошихъ актрисъ и мало ли гдѣ кто помираетъ отъ оспы, кому это будетъ интересно? Но вотъ -- вокругъ могилы Коммссаржевской разыгрался клерикально-черносотенный скандалъ. Я, въ виду прецедента, почти лишь для очистки совѣсти, далъ замѣтку строкъ на 25-30,-- быстро печатаютъ, жалуются, что мало, просятъ еще. Нельзя было добиться дѣлового и правильнаго оглашенія Зерентуйсккхъ порядковъ, которые, еще полтора года тому назадъ уже угрожали катастрофою, нынѣ разыгравшеюся,-- и, въ то же время, клянусь и присягаю, что если бы я далъ замѣтку, будто генералъ Думбадзе на улицѣ, среди бѣла дня, съѣлъ живьемъ еврейскаго младенца, она была бы помѣщена съ совершеннымъ довѣріемъ и безъ малѣйшихъ сомнѣній. Ибо анекдотъ о Россіи все да почитается за правду, а правда -- за анекдотъ. Съ восторгомъ напечатали письмо Л. Н. Толстого къ В. Г. Короленко по поводу "Бытового явленія" -- этого великолѣпнѣйшаго подвига въ длинномъ ряду заслугъ высокоталантливаго писателя-гражданина -- и отказались печатать самое "Бытовое Явленіе": длинно! Когда "Бытовое Явленіе" вышло въ отдѣльномъ изданіи, оно не имѣло большого успѣха потому, что встрѣтилось съ другимъ возраженіемъ, которое здѣсь столько же вліятельно: просто! А, между тѣмъ, если съ русскои-то точки зрѣнія взглянутъ, такъ ужъ именно куда было не просто. Благородная прямота, изящная, за душу хватающая безыскусственость Короленко была спрятана подъ мелодраматическимъ гарниромъ, приготовленнымъ вполнѣ по обычаямъ края сего. И названіе страшное придумали -- "Neil'impero della morte" (Въ царствѣ смерти), и картинку страшную посадили на обложку. Откровенно говоря, насъ, русскихъ, почитателей Короленки, даже коробила эта вывѣсочность, которой самъ Короленко никогда не допустилъ бы для русскаго рынка. Но -- сказано: "поступайте по обычаямъ страны вашей!" -- то своимъ уставомъ въ чужой монастырь не ходятъ! И, за всѣмъ тѣмъ, не потрафили: все таки -- просто! Обстоятельное изложеніе безъ фразъ и риторики, которое вливается въ душу неотразимою логикою событій, совершенно не въ здѣшнихъ нравахъ. Напрасно думать, что вопіющій фактъ, какъ бы громко онъ ни вопіялъ, будетъ попятъ безъ толмача, который разъяснилъ бы его трагическою декламаціей и размашистыми жестами.