-- Помилуйте! даже обидятся милый женевскій мѣщанинъ,-- кто же бывалъ на Монбланѣ? Только сумасшедшіе да чудаки англичане. И вамъ не совѣтую. Но вы можете купить себѣ исторію всѣхъ интересныхъ восхожденій на Монбланъ и провѣрить ихъ по прекрасной модели Монблана въ нашемъ альпійскомъ музеѣ... Такъ вотъ вѣками и смотритъ на женевцевъ Монбланъ, а никто изъ женевцевъ на Монбланъ не лазилъ и не знаетъ на немъ ни тропы. Таковы въ вопросѣ о Толстомъ и его "друзья", за исключеніемъ тѣхъ немногихъ истинныхъ, которые были для него друзьями-учениками и которыхъ -- съ Чертковымъ во главѣ -- клянутъ теперь, какъ злодѣевъ Льва Николаевича, Софья Андреевна, Левъ Львовичъ и вся та плотская родня Толстого, что не хотѣла и не умѣла быть ему духовной родней. Проживъ рядомъ со Львомъ Толстымъ лѣтъ пятьдесятъ и больше, "друзья; такъ и не успѣли догадаться, что онъ -- "Левъ Толстой", а вовсе не милый и знаменитый знакомый ихъ графъ Левъ Николаевичъ Толстой, котораго они, нисколько не сомнѣваюсь съ томъ, очень любили, уважали и -- въ домашней его модели,-- можетъ быть, даже, до извѣстной степени, могли изучить. Но часть они принимали за цѣлое, а цѣлое -- за часть. Домашне-отечественнаго Льва Николаевича любили, уважали и знали, а мірового "Льва Толстого" почитали, про себя, за частичный изъ жизни Льва Николаевича анекдитъ. Ѣдокъ и щекотливъ анекдотъ и шокируетъ немножко столбовыхъ, хотя и либеральныхъ, "друзей", да ужъ нечего дѣлать: надо извинить старику: человѣкъ-то больно хорошъ, уменъ очень! Но анекдотъ есть, все таки, только анекдотъ и, какъ всѣ анекдоты, хорошъ, лишь покуда Варвару не требуютъ на расправу. А -- когда курносая прищучитъ, такъ анекдотъ-то свой спрячь, другъ милый, въ карманъ и голоси на скорую руку: "Покаянія двери отверзи мнѣ!" а то тебя въ фамильномъ склепѣ не похоронятъ и протодьяконъ надъ тобою '`Вѣчную память" не возгласитъ. Вотъ ужасы-то какіе! Толстой ужасовъ не струсилъ и шокирующій анекдотъ свой богатырски довелъ до конца. Выдержалъ до конца характеръ свой и синодъ. И, что бы ни говорили "друзья", хорошо сдѣлалъ -- и къ лучшему. Если когда-либо синодъ оказывалъ русской свободной мысли нечаянную услугу, то, конечно, теперь -- отказавшись снять отлученіе съ умирающаго Толстого, отпустивъ съ земли гробъ его "безъ пѣнья, безъ ладана", давъ отвергнутымъ прахомъ "Льва Толстого" поводъ къ первымъ русскимъ всенароднымъ гражданскимъ похоронамъ. Благодаря суровостямъ синода, Россію впервые потрясъ еще небывалый взрывъ всенароднаго горя, совсѣмъ на новый ладъ: съ искреннемъ подъемѣ чувства, общество впервые громко объявило потерю свою выше, и траурный моментъ свой глубже всѣхъ обрядныхъ счетовъ, представленныхъ, уходящему изъ міра "нераскаянному еретику". Восемь тысячъ депутатовъ, представлявшихъ Россію вокругъ открытой могилы Льва Николаевича, безмолвно благословили проклятаго и заявили свое единство съ отлученнымъ. Синодъ поступилъ, какъ долженъ былъ поступить, не отдалъ своей боевой позиціи, но никогда еще сраженіе не было въ такой мѣрѣ тактической ошибкой, и внѣшняя побѣда -- внутреннимъ пораженіемъ. Бюрократическія сферы Петербурга хорошо это поняли. Онѣ сдѣлали много, чтобы сраженія не было, чтобы бросить толстовскому вопросу мостикъ какого-нибудь переходнаго компромисса: ничего не вышло. Есть времена и условія, въ которыхъ даже самое обширное сидѣнье не можетъ захватить подъ себя два стула, ибо выскальзываютъ они изъ подъ него, и шлепается сидѣнье о паркетъ съ шумомъ и срамомъ. Осталось, хотя съ гримасою, выбрать стулъ побѣжденныхъ "побѣдителей". Мертваго Толстого кислосладко объявили "виновнымъ", хотя "достойнымъ снисхожденія", а потому -- съ умытіемъ рукъ -- продали память его на растерзаніе всякому полиціймейстеру, исправнику, участковому, который на семъ дешевомъ полѣ брани пожелаетъ выслужиться. Идетъ отвратительная трагикомедія полицейской войны съ портретами, театральными афишами, спектаклями, рѣчами, программами поминокъ, траурными рамками... Что ни день, то возлагается -- нѣтъ, швыряется на могилу Толстого репейный вѣнокъ новыхъ и новыхъ полицейскихъ анекдотовъ! О, отдаленные потомки! Повѣрите-ли вы въ горькую соль ихъ, когда вы будете ихъ читать въ "Русской Старинѣ"?

Да, съ Толстымъ было легче русскому человѣку выдерживать тотъ придирчивый экзаменъ культурнаго равноправія, который встрѣчаетъ насъ за границею всегда и вездѣ -- едва ли не съ временъ Алексѣя Михайловича, когда впервые зазнала насъ Европа, и -- относительно -- при не весьма, много растаявшемъ съ тѣхъ временъ предубѣжденіи противъ "низшей расы." До Толстого на европейскомъ экзаменѣ, вполнѣ, счастливилось только тѣмъ русскимъ, которые, сжимая русскость свою въ готовность безконечно уступчиваго компромисса, "окунались въ западное море" настолько глубоко и прочно, что не могли ужъ и вынырнуть изъ него. Такъ ужъ и доживать свой вѣкъ приходилось имъ въ западномъ приспособленіи, въ привычкѣ -- второй натурѣ, чувствуя себя за рубежомъ, какъ рыба въ водѣ, на родинѣ,-- какъ рыба въ пескѣ. Такъ было съ Тургеневымъ, такъ теперь съ Мечниковымъ. Такое впечатлѣніе произвелъ на меня П. А. Кропоткинъ. Такъ было съ Бакунинымъ, память котораго въ Европѣ шире и прочнѣе, чѣмъ память, гораздо болѣе блестящаго и прекраснаго Герцена, тогда какъ въ Россіи, наоборотъ, Герцемъ,-- поклоняемое, святое имя общественнаго календаря, а Бакунинъ почти совершенно забытъ обществомъ, сданъ на руки историкамъ и соціологамъ. До Толстого Европа признавала только тотъ русскій талантъ и геній, которые уходили съ работы русской на работу міровую. Ни Пушкинъ, ни Гоголь, ни Глинка не сказали ей ничего, Бѣлинскаго, Добролюбова, Чернышевскаго и спеціалисты не нюхивали, Рѣпинъ -- геній до Вержболова, и "Гамаюнъ" Васнецова былъ злобно осмѣянъ на Парижской выставкѣ, какъ "русская ерунда". Въ самомъ Герценѣ Европа умѣла разобрать, сквозь внѣшность западника, слишкомъ "славянскую душу" -- дружбы къ обаятельной личности великаго русскаго публициста-революціонера оказала много, но среди полубоговъ Пантеона своего его не оставила... Кстати сказатъ о Герценѣ. Какъ хорошо все-таки, что Левъ Толстой похороненъ на родинѣ! "Хоть безчувственному тѣлу равно новсюду истлѣвать, но могила великаго человѣка -- мощный символъ; ея просвѣтительная сила долго еще продолжаетъ дѣло славнаго мертвеца въ средѣ, для которой онъ работалъ. Герценъ въ Ниццѣ лежитъ далеко отъ родной среды великаго труда своего,-- на кладбищѣ народа, который его не читалъ и не знаетъ; для котораго онъ былъ не болѣе, какъ пріятный анекдотъ -- любезный, богатый и остроумный boyard russe, "имѣющій несчастіе" находиться въ оппозиціи своему правительству, въ которомъ онъ совершенно забытъ, которому имя его ничего не говоритъ, прахъ его давно не нуженъ. Изрѣдка забредетъ русскій туристъ -- долго ищетъ забытую могилу: кладбищенскіе сторожа даже не умѣютъ показать, гдѣ лежитъ Герценъ! Наконецъ, натыкается на нее, по примѣтѣ общеизвѣстнаго памятника Забѣллы, къ сожалѣнію, совсѣмъ не такъ величественнаго, какъ воспѣлъ Надсонъ. Въ статуѣ есть сходство и выраженіе, но она мелка для "монумента" и -- могила, что ли, подъ нею, осунулась?-- изъ года въ годъ принимаетъ все болѣе и болѣе приземистый видъ. Разрастаніе кладбища забыло Герцена въ заброшенномъ углу, въ ямѣ стараго погоста. Загаженный птицами монументъ, на заросшей могилѣ чей-то давній, рыжій, бѣдный вѣнокъ... Рядомъ -- старые памятники, разрушеніе гробовъ... Время равнодушно глядитъ изъ стѣнныхъ щелей и медленною капелью изъ нихъ лѣниво шепчетъ:

-- Это было давно, давно... Это здѣсь уже никому не нужно, не нужно....

Превосходно сдѣлали поляки, что вывезли прахъ Мицкевича и Словацкаго съ чужбины на краковскій Вавель. Великая власть -- національный пантеонъ! Когда-нибудь Петербургъ, или Москва встрѣтятъ изгнанный прахъ Герцена съ такимъ же благоговѣйнымъ торжествомъ, какъ Франція встрѣчала, возвращенный со св. Елепы, гробъ Наполеона, но, некуда -- увы! кругомъ мерзость запустѣнія, мшистое время и властный лепетъ капели:

-- Это было давно, давно, давно...

Левъ Толстой -- первая русская сила, которая заставила Европу признать себя, an und für sich, безусловно, отъ уровня и правилъ западной культуры, внѣ ея прикладной служебности, безъ присяга на Парижъ, Берлинъ и Лондонъ, въ пророческой обособленности и повелительномъ абсолютѣ генія. Этотъ громада-человѣкъ, еще почти мальчикомъ, въ "Люцернѣ", отвѣтилъ Европѣ на экзаменъ экзаменомъ. И, съ тѣхъ поръ, какъ взялъ на себя отвѣтственный подвигъ -- быть критическимъ коррективомъ къ цивилизаціи,-- такъ и простоялъ на посту споемъ, богатырь-богатыремъ, цѣлыхъ пятьдесятъ лѣтъ: строптивая царь-единица противъ величественнѣйшаго, сложнѣйшаго, глубочайшаго и благороднѣйшаго изъ коллективовъ! Очень часто подвигъ оказывался не подъ силу, очень часто Толстой зарывался на подвигѣ своемъ въ страстную неправость и, конечно, серьезно говорить о побѣдахъ Толстого въ войнахъ его съ западною культурою было бы странно и даже просто таки недостойно великой его памяти. Но уже и то велико въ немъ, почти до непостижимости, что онъ смѣлъ и умѣлъ мѣряться съ западною культурою, какъ равный съ равною, и стихійный особый голосъ его властно ревѣлъ, сквозь шумъ фабричныхъ машинъ и грохотъ крупповскихъ пушекъ, повелительно заставляя слушать слово свое, и ни одинъ звукъ, ни одинъ голосъ культуры не былъ въ состояніи его заглушить и перекричать: Толстого можно и часто должно было не послушать, по не выслушать было нельзя. Очень часто Толстой говорилъ невѣжественно и нелѣпо, оступался въ теоретическую малограмотность, обрывался въ практическіе lapsus'ы-то и дѣло онъ, какъ и свойственно всѣмъ самоучкамъ, злоупотреблялъ дедукціей отъ произвольныхъ допущеній, слишкомъ довѣрялся своимъ логическимъ способностямъ и художественной интуиціи, и обращалъ ихъ въ полемику на величину и силы, которыхъ онъ изучалъ, не зналъ, не видѣлъ, а только вообразилъ и создалъ себѣ догадку о чалъ, не зналъ, не видѣлъ, а только вообразилъ и создалъ себѣ догадку о нихъ по теоріи вѣроятностей и матеріалу "внутренняго убѣжденія". Таковы его болѣе, чѣмъ неудачныя и несвоевременныя брошюры 1903--4 года, обращенныя къ рабочимъ, къ революціонерамъ, къ интеллигенціи и т. д. Таковы въ другой области его трагическія атаки противъ Пушкина, Шекспира, Венеры Милосской, борьба съ естествознаніемъ и медициною, которыя онъ отрицалъ и воевалъ -- совершенно, какъ Митя Карамазовъ возненавидѣлъ вдругъ Клода Бернара, и по тѣмъ же причинамъ. Но голосъ самыхъ ошибокъ Толстого звучалъ святою искренностью вѣчно живой мысли и самодовлѣющей совѣсти, которая требовала вниманія у самыхъ невпимательныхъ, надѣляла заботою и тревогою самыхъ безпечныхъ и небрежныхъ, и ставила насъ лицомъ къ лицу съ вопросами жизіга такъ рѣшительно, что нельзя было пройти мимо нихъ безъ удовлетворительнаго или отрицательнаго отвѣта. Этотъ чудакъ Толстой, этотъ "средневѣковой пережитокъ", этотъ "анекдотъ славянской души" оказался вдругъ высшимъ цензоромъ міра, который не позволялъ культурѣ вилять: либо да, либо нѣтъ, но -- вотъ тебѣ мое мнѣніе; скажи, дѣлишь ли ты его или нѣтъ,-- отойти безъ отвѣта ты не можешь, объявивъ себя безразличнымъ трусомъ и дезертиромъ. Сколько этотъ человѣкъ разрушилъ условныхъ лжей! сколько поднялъ онъ изъ праха величій забвенной и умаленной человѣческой правды! Множество толстовскихъ идей, попадая въ головы самостоятельныя, приводили людей къ выводамъ и результатамъ, совершенно противоположнымъ, чѣмъ предполагалъ, подсказывалъ, желалъ неутомимый мыслитель. Если въ лѣтописяхъ толстовства найдутся два-три имени, въ которыхъ, подъ домашнею схимою опрощенія и непротивленія злу, мирно погасли былыя молніи революціоннаго террора, то еще больше начертано въ этихъ лѣтописяхъ такихъ именъ, которыхъ обладатели, пройдя школу и искусъ непротивленія, потомъ оказывались, черезъ логическую борьбу съ нею, самыми твердыми противленцами и участниками самыхъ бурныхъ и непримиримыхъ ученій, движеній и стремленій. Значитъ ли это, что Толстой потерялся для нихъ и сталъ имъ не нуженъ? Нѣтъ. Изъ тѣхъ, кто въ путешествіи пользуется компасомъ, сравнительно лишь немногіе ѣдутъ къ сѣверу, куда вѣчно и неизмѣнно показываетъ компасная стрѣлка, но -- безъ этого показанія -- стало бы невозможнымъ всякое плаваніе, куда бы, кто бы ни ѣхалъ. Эта компасная роль Толстого, по моему, первенствующая, во всей его многогранной громадѣ. Въ завершенной смертью на 83 году, но на много лѣтъ еще не конченной, дѣятельности Льва Толстого было важно совсѣмъ не то, сколько людей онъ сдѣлалъ своими друзьями и учениками, сколько -- врагами и противоборцами. Больше того скажу: я не думаю, чтобы одинъ и тотъ же -- любой средній -- мыслящій человѣкъ даже въ Европѣ, не говоря уже о Россіи, могъ жить современно и рядомъ съ Толстымъ всегда въ одинаковомъ къ нему отношеніи, неизмѣннымъ другомъ или неизмѣннымъ врагомъ; не пережилъ бы, подъ его впечатлѣніями, хотя одного, а, можетъ быть, и нѣсколькихъ вполнѣ естественныхъ и логическихъ перебросовъ отъ любви и благодарности до умиленія въ досадамъ и гнѣвамъ, до ненависти и проклятія -- и наоборотъ. Бывало это съ Владиміромъ Соловьевымъ, съ Антономъ Чеховымъ: вона какія разныя плоскости и методы мысли! Извиняюсь предъ читателемъ за дерзость привести личный примѣръ послѣ такихъ двухъ громкихъ именъ, но, озираясь на литературную жизнь свою, я встрѣчаю себя самого въ весьма разныхъ и всегда одинаково искреннихъ отношеніяхъ къ Льву Толстому -- и въ благодарственномъ молебнѣ, и въ рѣзкомъ отрицаніи -- и, провѣряя памятью причины всѣхъ прошлыхъ отношеній этихъ, нигдѣ не чувствую потребности взягъ назадъ ни молебна, ни отрицанія. Думаю, что подобныя же чувства провѣрятъ въ себѣ и признаютъ, вмѣстѣ со мною, многіе-многіе, но результатъ то ихъ, по общая сумма, все-таки, у всѣхъ одинъ и тотъ же: вѣчная память и великая любовь! Безсмертіе и прогрессивная роль Льва Толстого обусловятся для исторіи отнюдь не наглядными и прикладными результатами его жизни и проповѣди, во времени, и какъ можно собрать ихъ къ 1911 году. Такая спѣшная, и неосторожная, и поспѣшная жатва сейчасъ скорѣе принизила бы Льва Толстого, чѣмъ подняла бы его гигантскій ростъ. Сейчасъ еще изъ-за деревьевъ не видать лѣса. Нельзя сводить Толстого на дробность изжитыхъ имъ мелочей, какъ бы громадными ни оказались ихъ осколки. Истинный смыслъ, величіе и всемірноблагая роль Толстого не только въ томъ, быть можетъ, даже вовсе не въ гемъ, что онъ самъ сдѣлалъ; но въ томъ, что подъ его вліяніемъ, подъ нравственнымъ отчетомъ предъ нимъ, сдѣлалъ, дѣлалъ и еще сдѣлаетъ великій культурный все-интеллектъ. По крайней мѣрѣ, пятьдесятъ лѣтъ, сознательно-творческой жизни своей Толстой возвышался надъ человѣчествомъ, какъ живой методъ безпощадно-отвѣтственнаго мышленія, соприкосновенія съ которымъ не могъ избѣжать ни другъ, ни врагъ, какъ неугасимый очагъ глубочайше любовнаго и цѣломудреннаго чувства, субъективной повѣрки котораго не могло избѣгнуть ни одно объективное ощущеніе современности. Выше я употребилъ выраженіе: экзаменъ общественности. Да, въ томъ и жизнь прошла: культура экзаменовала Толстого, а Толстой культуру и самого себя. Бывало, что онъ на экзаменѣ своемъ самъ проваливался, но -- экзаменъ терялъ ли отъ того свою руководящую силу? Изъ устъ Толстого иногда вырывались такія регрессивные слова и тезисы, что самый угрюмый мракобѣсъ предпочелъ бы придержать языкъ за зубами. И, однако, Толстой -- несмотря на то, что не взялъ онъ назадъ ни одного изъ этихъ своихъ регрессивныхъ словъ и со многимъ изъ его регрессивныхъ словъ обществу и наукѣ предстоитъ еще весьма энергично бороться -- величайшій дѣятель, творецъ и двигатель мірового прогресса. То великое творчество самоотчетности, которое толстовская любовь вливала въ человѣчество, давно уже превысила то, что сотворилъ самъ Толстой перомъ и на бумагѣ, какъ ни колоссальны эти его наглядныя творенія. Въ этомъ отношенія онъ -- единственное, исключительное явленіе едва ли не за всѣ истекшіе XIX вѣковъ христіанской цивилизаціи. Тою живою совѣстью, какъ явился онъ для конца XIX вѣка, хотѣлъ быть для XVIII вѣка предшественникъ и учитель Толстого Ж. Ж. Руссо. но природа, наградивъ его величіемъ и искренностью мысли, не дала Руссо обаянія той, почти сверхъестественной художественности, которая создала авторитетъ Толстого прежде, чѣмъ потекла его проповѣдь: выстроила амвонъ, на которомъ онъ сталъ пророкомъ. Руссо былъ и остался философомъ образованныхъ людей, обличительнымъ учителемъ интеллигенціи, бичемъ книжническаго аристократизма и искаженія жизни, подъ предлогомъ и псевдонимомъ цивилизаціи. Онъ не вышелъ за порогъ кабинетовъ и библіотекъ мудрецовъ. Желалъ бы я видѣть хоть одного грамотнаго человѣка въ нынѣшней цивилизаціи и полу-цивилизаціи всемірной, мысль котораго хоть однажды, когдатнибудь не прошла бы чрезъ толстовское мѣрило?-- подчиненіемъ-ли, полемикою-ли, благоговѣніемъ-ли, ненанистью-ли, но -- прошла! Развѣ Гермогены, Иліодоры, Антоши Волынскіе, нынѣ бѣснующіеся противъ Толстого, не охвачены его побѣднымъ вліяніемъ? Они лишь, такъ сказать, "обратные толстовцы", но свидѣтельства ихъ яркой ненависти -- въ отрицательномъ порядкѣ -- быть можетъ, болѣе выразительны и страстны, чѣмъ положительныя, спокойныя свидѣтельства ученичества и любви даже такихъ толстовскихъ вѣрныхъ, какъ Чертковъ, Маковицкій, Александра Львовна. Трудно предвидѣть, сдѣлаетъ ли "толстовство" новые успѣхи положительнымъ путемъ наслѣдственнаго учительства и примѣра, и, скорѣе, оно очень сомнительно. Научная критика, почтительно сторонившаяся отъ войны съ геніальными увлеченіями и сшибками великаго Льва, располагаетъ достаточно сильнымъ арсеналомъ доказательныхъ средствъ, чтобы не допустить этимъ ошибкамъ догматизироваться въ общественную силу покой дуалистической системы. Въ осторожности и уклончивости научной критики играла, играетъ и долго будетъ играть первую и главную роль причина лишь формальная, но временно важная: покуда толстовство гонимо, покуда оно олицетворяетъ собою преслѣдуемую "свободу совѣсти", ни одна честная рука не поднимется, чтобы нанести ударъ его, связанному насиліемъ и истерзанному, тѣлу. Но -- если догматизація, тѣмъ не менѣе, состоится, и толстовская система вырастетъ и укрѣпится, то Иліодорамъ, Гермогенамъ и Антоніямъ будетъ некого винить въ этомъ, кромѣ самихъ себя. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что бѣснованія и козлогласованія гонителей памяти Толстого, ревы проклятій и визги ругательствъ надъ его священною могилою, вполнѣ способны -- путемъ отрицательнымъ -- развить легенду о Толстомъ, къ тому же столь неописуемо прекрасно расцвѣтшую въ его послѣдніе дни, не то, что въ корень новаго, раціоналистическаго толка, но даже, пожалуй, въ сѣмя новой религіи. Надо и напоминать историческія аналогіи, когда великіе религіозные пожары загорались и отъ менѣе яркихъ свѣчекъ? И -- вы думаете,-- бѣснующіеся и козлогласующіе, проклинающіе и ругающіеся не понимаютъ этого, не сознаютъ, сквозь ревъ и визгъ свой, что они ломаютъ крышу надъ собственной своей головой? Нѣтъ, повѣрьте, очень хорошо понимаютъ. Но тѣмъ-то они и "обратные толстовцы", тѣмъ-то и сказывается на нихъ таинственное обаяніе Толстого: ненавидятъ, а не могутъ избыть! Какъ пѣтухи, которыхъ бѣлая черта, проведенная мѣломъ по клюву, приковываетъ къ полу незримой и неотрывной цѣпью, такъ они не въ силахъ оторваться отъ отрицательнаго гипноза ненавистной имъ, но громадной и солнечносвѣтлой личности. Страшный, ослѣпительный толстовскій магнитъ влечетъ ихъ за собою, терзаетъ ихъ нервную систему властью своею надъ мутными совѣстями ихъ, созрѣла въ немъ для нихъ зловѣщая, стихійная угроза, которая "не позволяетъ перестать". Такъ "не можетъ перестать" кликуша, воющая, какъ звѣрь, когда заслышитъ святое пѣніе; такъ не могъ перестать "Великій Инквизиторъ", когда истерически и противовольно выбалтывалъ передъ своимъ таинственнымъ узникомъ всю ложь и скверну, накопленную имъ въ душѣ, и очень хорошо зналъ, что истерикою своею разрушаетъ собственную свою много-вѣковую систему, но -- "не могъ перестать"! И, наконецъ, такъ нѣкогда "не могъ перестать" одинъ несчастный человѣкъ въ странѣ Гадаринской... "Что мнѣ и тебѣ? Не мучь меня!" -- вотъ какъ, по настоящему то, переводятся эти дикіе ругательные вопли, вотъ она, что поетъ -- скрытая-то и настоящая музыка ихъ буйныхъ словъ.

Александръ Амфитеатровъ.

Fezzatio.

1910. XII. 31.

"Современникъ", кн. I, 1911