Еще вчера было мнѣ преподнесено:
-- А послѣднюю строчку свою Толстой написалъ по-французски.
-- Такъ, что же? Почему вы это подчеркиваете?
-- Потому, что, если человѣкъ, въ предсмертныя минуты, важнѣйшія, отвѣтственнѣйшія минуты жизни!-- мыслитъ на чужомъ языкѣ, значитъ, языкъ этотъ близокъ для него столько же, сколько родной, -- такое же органическое и прямое орудіе непосредственной мысли.
-- Допустимъ. Но что же изъ этого слѣдуетъ?
-- То, что Толстой -- совсѣмъ не такой ужъ цѣльный монолитъ русской самобытности, какъ стараются доказать намъ тамъ, у васъ въ Россіи, но прямой продуктъ нашей, европейской культуры, и, хотя воевалъ онъ съ нею всю жизнь, но создали-то его изъ славянскаго хаоса и органически сложили мы, европейцы, а не вы, русскіе земляки.
Словечки оскорбительныя, а приходится на нихъ молчать, ибо... что же возразишь, когда зажимаетъ тебѣ ротъ, заранѣе предчувствуемый упрекъ:
-- Да вы тамъ, въ Россіи, даже не добились еще права читать-то его, "вашего" Толстого!
"Кто работаетъ, тотъ и хозяинъ" -- установилъ хорошую пословицу Нилъ въ "Мѣщанахъ". Какой народъ читаетъ автора, тому авторъ и принадлежать будетъ. Покуда, половина Толстого въ Россіи -- предлогъ для конфискаціи и штрафовыхъ взысканій; другая половина, вонъ, оказывается, проходила, кромѣ цензуры правительственной, цензуру родственную, Даже "Войну и Миръ" мы читали подъ краснымъ карандашомъ графини Софьи Андреевны, вуалированную "для молодыхъ дѣвушекъ". Передъ Толстымъ еще 50 лѣтъ случайностей наслѣдственнаго права и -- кто исчислитъ, сколько лѣтъ и, въ годахъ этихъ, сколько возможностей для печальнѣйшихъ возможностей цензурно-административнаго сопротивленія? Нѣтъ силы въ мірѣ, которая исключена была бы отъ закона распространенія по линіи наименьшаго сопротивленія. И -- берегитесь!-- Толстой, тоже покорный закону этому, понемногу пойдетъ туда, куда этотъ законъ его потянетъ: геній его уйдетъ въ Европу и Америку, а что останется на долю Россіи? Могила въ Ясной Полянѣ -- случайная могила, потому что ушелъ Левъ Николаевичъ изъ дома, по свидѣтельству Александры Львовны, съ опредѣленнымъ намѣреніемъ покинуть Россію -- выбраться черезъ Константинополь въ Болгарію. Онъ лишь не доѣхалъ въ Европу, но уже уѣхалъ въ нее. Да, да! еще два-три для отсрочки отъ астаповской лихорадки, и самый прахъ Толстого не лежалъ бы на родинѣ!.. Потому что, можно быть увѣреннымъ: умри Толстой за границей, прахъ его не былъ бы впущенъ въ Россію. Это старая побѣдоносцевская мечта -- выжить Толстого умирать въ Европу и, тѣмъ самымъ, естественно предотвратить неловкое положеніе, въ которомъ сѵнодъ очутился нынѣ. Еще, когда Толстой болѣлъ въ Крыму, въ Гаспрѣ, очень хотѣлось Петербургу: взялъ бы старикъ заграничный паспортъ!.. то-то бы руки-то развязалъ!.. И досталась бы могила Толстого Европѣ, какъ достались ей могилы Герцена, Бакунина, Лаврова... Такъ что и тутъ выручилъ насъ лишь постоянный факторъ русскаго "счастья на мосту съ чашкой",-- унылый анекдотъ, внезапно нарушившій преднамѣренность событій, а нисколько не естественный и логическій ходъ ихъ.
Останется могила, и вокругъ могилы, еще останется онъ -- великій толстовскій анекдотъ: огромный, угрюмый, пестрый, разнообразно оскорбительный, насмѣшливый анекдотъ о великомъ человѣкѣ истины и свободы, котораго дѣйствительность русской семьи заставила полъстолѣтія прожить подъ бременемъ насильной воли и рабомъ; о великомъ христіанинѣ, котораго выгнала изъ національнаго вѣроисповѣданія воля даже не церкви, но дѣйствительнаго тайнаго совѣтника Побѣдоносцева; о величайшей логической послѣдовательности, останки которой "друзья", во что бы то ни стало, хотѣли окружить тою самою обрядностью, которую она, воплощенная послѣдовательность эта, строго и рѣшительно отметала. Враги Толстого оказались, въ этомъ случаѣ,-- на свою голову!-- цѣльнѣе и искреннѣе и, ненарокомъ, больше почтили своею ненавистью прахъ его, который пытались оскорбить, чѣмъ многіе "друзья" -- неумѣлой любовью. Когда какой-нибудь Иліодоръ или Гермогенъ оретъ Толстому анафемы и желаетъ гробу его развалиться, могилѣ провалиться, сулитъ ему геенну огненную, сопричисляетъ его со Аріемъ и Магометомъ, я слышу безсильное бѣшенство ужаса предъ сознательною и испытанною мощью неотразимо страшнаго врага. Какой-нибудь "другъ" источаетъ умѣренно-либеральный елей благороднаго негодованія на сѵнодъ, зачѣмъ онъ столь долго упирался противъ обратнаго воспріятія Льва Николаевича "въ лоно", что хитрый Левъ Николаевичъ воспользовался оттяжкою, чтобы умереть безъ покаянія, и чрезъ то, богомольные друзья его лишились возможности похоронить "великаго писателя земли русской" при участіи православнаго духовенства, и семья не имѣетъ отрады служить панихиды за упокой болярина Льва,-- въ этихъ внѣшнихъ и мнимо-либеральныхъ плачахъ, я слышу лишь глупенькій обывательскій лепетъ маленькихъ человѣчковъ. Всуе поминаютъ они толстовское имя и испрошенною опекою не по разуму унижаютъ его. Въ Женевѣ есть комическая порода мѣщанъ, которые необыкновенно гордятся Монбланомъ, съ хвастовствомъ отмѣчаютъ, что они живутъ и торгуютъ на rue de Montblanc и, тыча въ воздухъ съ моста черезъ Рону, разсказываютъ о Монбланѣ самые удивительные анекдоты.-- А вы бывали на Монбланѣ?-- спрашиваете вы.