-- Позвольте!-- мужественно выскакиваетъ на встрѣчу анекдотамъ обвинительнымъ защитительный анекдотъ.-- Славянская душа, конечно, прстяжеловѣсная сложность, и избавь отъ нея Богъ даже морского разбойника Цамцу, но у нихъ тамъ есть Левъ Толстой!
-- Да... Левъ Толстой!-- сразу мягчаеть обвинительный анекдотъ. а,да, да Платонъ Каратаевъ... Анна Каренина... Князь Неклюдовъ... Золотарь Акимъ...
-- И Достоевскій!
-- А, да, да... Соня Мармеладовъ.. Раскольниковъ...
-- И Максимъ Горькій!
Обвинительный анекдотъ отступаетъ, окончательно пораженный, а защитительный гуманно и кротко торжествуетъ, повторяя изъ уроковъ дѣтской памяти хорошую книжку "Умъ Животныхъ":
-- Порода слоновъ настолько разумна, что иные изъ нихъ легко выучиваются ходить во бутылкамъ, танцовать вальсъ и польку и продѣлывать множество эквилибристическихъ упражненій, иныя изъ которыхъ заставляютъ призадуматься даже самаго ловкаго человѣка...
О вліяніи русской литературы на западную, написано великое множество статей и книгъ. Можетъ быть оно и есть. Не знаю, не отрицаю. Но -- съ искренностью долженъ сознаться,-- не замѣчалъ. Будучи о немъ наслышанъ и начитанъ, ищу весьма, изъ національной гордости ищу этого вліянія, и не вижу его, не нахожу. Комплиментовъ и хвалъ уму литературныхъ слоновъ, настолько разумныхъ, что продѣлываютъ упражненія, иныя изъ которыхъ заставятъ призадуматься самаго ловкаго человѣка, слышу и читаю, сколько угодно. Иногда кто-нибудь дерзновенный рискуетъ самъ пройтись "подъ русскаго слона", и, обыкновенно, шлепается à quatre pattes. Иногда русскихъ слоновъ выводятъ на театральныя подмостки, и тутъ они либо тоже шлепаются, ибо оказываются совершенно чуждыми и непонятными западному міровоззрѣнію; либо ихъ переодѣваютъ въ такіе чепраки, такъ видозмѣняюгь, обсахариваютъ и упрощаютъ, что отъ слона остается одно имя, а на сценѣ бродитъ, подъ его псевдонимомъ какая то жеманная, робкая и совершенно ручная лань изъ Jardin d'Acclimatation, которую буржуазныя дѣти, гуляя по воскресеньямъ, находятъ очень милой, гладятъ по мордочкѣ и кормятъ булкою. Тѣ пошлости, что ставятся на европейскихъ театрахъ подъ заглавіемъ "Воскресенья" Л. Н. Толстого, и "Преступленія и Наказанія" Ѳ. М. Достоевскаго -- развѣ это не совершенное отрицаніе "вліянія" писателя? Развѣ мыслимо, чтобы въ странѣ, на которую "вліяли" Толстой и Достоевскій, Соня Мармеладова даже не могла быть показана публикѣ, какъ проститутка, и ея паденіе рисуется фразою лицемѣрія, во-истину, геніальнаго, какъ совершенное безстыдство "условной лжи" -- фундамента буржуазной культуры: "сегодня я дала свой первый урокъ" -- уже не пошло чего, музыки или французскаго языка? А это было въ Англіи, въ странѣ, гдѣ Толстой и Достоевскій, дѣйствительно, говорятъ, любимы и чувствуютъ себя гораздо больше дома, кѣмъ въ обществѣ практическихъ и суховатыхъ, свѣтлыхъ и поверхностныхъ, латинскихъ умовъ. Думаю, что, еслибы существовало въ Европѣ русское вліяніе, то во главѣ, господствующей надъ всѣми европейскими, литературы французской не стоялъ бы праздный и скептическій красавецъ-стилистъ, голый и пустой, какъ мѣдный истуканъ, Анатоль Франсъ. Вѣдь это же совершенный антиподъ и Толстого, и Достоевскаго, и почти антиподъ даже Тургенева -- типическій водьтеріанецъ, истинно латинская душа, категорически отрицающая собою ту расплывчатую "âme slave", въ согласованіяхъ съ которою галльскаго esprit, будто бы, и выразилось это вліяніе. У Франціи есть одинъ, временами, дѣйствительно, очень похожій на русскаго, большой писатель: Октавъ Мирбо. Но онъ, если кого изъ нашихъ и напоминаетъ, такъ -- Салтыкова, о вліяніи котораго на французовъ никто никогда не помышлялъ, котораго французы врядъ ли хоть сколько-нибудь знаютъ и который, вдобавокъ, самъ то вышелъ -- по собственному признанію -- изъ французской школы, какъ типическій жоржъ-зандистъ. Преклонененіе предъ Львомъ Толстымъ -- въ Европѣ -- аксіоматическое, общее мѣсто; отрицать Толстого безсмысленная и пошлая дерзость. Талантливый, но продажный и капризный Максимиліанъ Гардэнъ покусился -- невѣдомо по какимъ побужденіямъ -- на этакій Геростратовъ подвигъ въ толстовскіе траурные дни, но былъ жестоко освистанъ даже въ Вѣнѣ, типическомъ городѣ идейнаго безразличія и равнодушія. Россійскихъ безобразниковъ-черносотенцевъ здѣсь закидали бы грязью и камнями.
Но -- и за всѣмъ тѣмъ -- во вліяніе Льва Толстого на Европу я повѣрилъ бы только тогда, когда увидѣлъ бы хоть единаго француза, итальянца, испанца, сдѣлавшагося толстовцемъ, который смотрѣлъ бы на Толстого не тѣми же глазами чуждаго любопытства, какъ смотритъ онъ въ Луврѣ на Будду аннамскаго, который не думалъ бы сквозь величайшее уваженіе, что вся эта гимнастика генія изумительна по изобрѣтательности, но насъ съ вами нисколько не касается и au fond des fonds c'est une blague!-- средневѣковый анекдотъ, затесавшійся какимъ-то чудомъ въ двадцатое столѣтіе. Именно, послѣдними словами привѣтствовали римскія буржуазныя газеты первое извѣстіе о бѣгствѣ Льва Николаевича изъ Ясной Поляны. Да и еслибы нашлись такіе невѣдомые избранники, что я, по наглядности ихъ, повѣрю, все-таки, лишь во вліяніе на Европу Льва Толстого, но не въ русское, чрезъ Льва Толстого, вліяніе. Со Львомъ Толстымъ, котораго абсолютную величину она успѣла взвѣсить и оцѣнить, Европа ведетъ себя сейчасъ, какъ моральная узурнаторша, дѣйствующая по правилу, что res nullius cedit primo occupant!. Изъ погасшаго бытія Льва Толстого она выбираетъ для себя все важное, цѣльное, міровое, а мимо національнаго, частнаго, русскаго въ немъ проходитъ равнодушно, и, даже, сожалѣя: всѣмъ бы хорошъ Толстой, одна неудача -- былъ русскій!.. угораздитъ же!.. То и дѣло, приходится слышать словечки:
-- Почему вы, русскіе, Толстого объявляете своимъ? Онъ гораздо больше нашъ, чѣмъ вашъ. Мы его вамъ не уступимъ.