Разврат и некий дух мятежный.

Мы слышали, как честный Яго поет гимны рабству, акафисты невежеству и дифирамбы глупости. Он мастер на эти песни, но иногда и в Бедламе просыпается сознание, ведя за собою тени сомнений и угрызений совести. Кажется, вот-вот -- еще один момент просветления, и ни в чем не повинная Дездемона останется жива, а оклеветанный Кассио вернет себе напрасно отнятое лейтенантское место. Но -- не надейтесь по-пустому! "Честный Яго" настороже и -- для просыпающихся совестей у него всегда наготове морфий хорошо сфабрикованных лжей, рассчитанных на то, чтобы человек услышал как раз то, что ему выгодно и приятно слышать. Великолепнейший образец такой государственной лжи -- выше приведенная речь Победоносцева в государственном совете 8-го марта 1881 года, которую он начал трагическим воплем:

-- Finis Russiae! {Конец России! (лат.).}

А затем принялся убеждать царя, правящего государством всего одну неделю, что Лорис-Меликов навязывает ему конституцию и конституция есть гибель отечества. Мы видели, что попутно он оболгал земство, оболгал суд, оболгал печать, и все это безнаказанно.

Я охотно признаю победоносцевское мужество лжи талантом, из ряда вон выходящим. Из русских государственных знаменитостей кличку "отца лжи" имел когда-то Н.П. Игнатьев, и действительно, лгал виртуозно, с вдохновением. Но есть ложь Ноздрева, Хлестакова, Репетилова, и есть ложь Яго, Ричарда III, Эдмунда Глостера. Азиатская дипломатия Игнатьева все-таки больше питалась первою категорией, почему он сравнительно и рано вышел в государственный тараж. Победоносцев лгун кгорой категории: его ложь опирается на извращенное миросозерцание, рождающее доказательства, полные какой-то крокодильей убежденности,-- она систематична и непоколебима, она -- злобная карикатура правды, поставленной вниз головою и клеветнически перевернутой вверх ногами. Бывают фанатики своей правды; Победоносцев -- фанатик своей лжи: он способен единовременно расстреливать прихожан в Крожах и зарекаться именем Бога от желания насиловать чьи-либо религиозные убеждения -- соловьем разливаться о "терпимости ко всякому верованию, свойственной национальному характеру нашему" и даже возмущаться другими вероисповеданиями, когда они не слишком-то доверчиво относятся к православному обряду и духовенству. Победоносцев описывает смерть Эдиты Раден: она скончалась лютеранкою, но Победоносцев и его друзья окружили больную православными иконами. "Как подозрительно смотрел на эту икону лютеранский пастор, посещавший больную! Конечно, он боялся, как бы православные не похитили тайно эту овцу из его стада. Напрасные опасения: в числе православных друзей Эдиты никто не решился бы насиловать ее совесть". Это очень жалостное зрелище: видеть, как обер-прокурор Святейшего Синода терпит несправедливое гонение от подозрительного пастора,-- но, откровенно говоря, сей лютый гонитель имеет за себя смягчающие вину обстоятельства. Увидеть свою прихожанку среди отрицаемых ее церковью икон,-- да еще у изголовья сидит сам К.П. Победоносцев, всемирно прославленный своею "неспособностью насиловать совесть",-- тут есть от чего в отчаяние прийти лютеранскому пастору. Еще диво, что он только "смотрел подозрительно", а не прямо бежал куда глаза глядят от опасности обвинения, что, мол, пришел переобращать "обращенную". В "Холмской Руси" и в Литве ксендзов лишали прихода и подвергали гонениям за гораздо меньшие прегрешения: например -- за молитву над умершим, который прожил жизнь католиком, а при смерти узнал под нагайками победоносцевских апостолов, что кто-то и когда-то сделал его православным.

Итак, мы видели Константина Петровича Победоносцева угнетенным от гонителей из иностранных исповеданий. Перейдем в другую область и посмотрим, как Константин Петрович страдал от насилий, творимых "свободною печатью". Заметьте: Константин Петрович, говоря о печати, всегда подчеркивает -- свободная печать, свобода печати и т.д. Честный Яго, конечно, очень хорошо знает, что никакой свободы печати у нас нет и никакая свободная печать поэтому невозможна. Но честный Яго пишет ведь для особой, специальной публики: для невежественных Отелло, которые столько же осведомлены, какая у нас печать -- свободная или порабощенная,-- сколько знал Александр I -- о крепостном праве в своем государстве. В 1819 году обсуждались в государственном совете меры к улучшению быта крестьян. Присутствовал Александр I и был очень взволнован прениями, которые он услышал. Волнения были чрезвычайно гуманны, мнения человеколюбивы, но, выходя из заседания, Кочубей с печальною улыбкою сказал Мордвинову: "А ведь государь-то процарствовал почти двадцать лет, не зная, что в России продают людей врозь с семьями, как скотину..." Александра I Победоносцев не любит, Александра III -- обожал, но -- как первый смотрел на крепостное право сквозь стекла, разрисованные современными ему честными Яго, так и Александру III подставлено было Победоносцевым разрисованное стекло для рассмотрения всех элементарных прав человеческого общества, в том числе и "свободы печати". Вот ужасы, которые, по уверению Победоносцева, обрушивает на каждого гражданина или "верноподданного" страшная "говорильня", называемая "свободною печатью". "Всякий, кто хочет, первый встречный может стать органом этой власти, представителем этого авторитета,-- и притом вполне безответственным, как никакая иная власть в мире. Это так, без преувеличения: примеры живые налицо. Мало ли было легкомысленных и бессовестных журналистов, по милости коих подготовлялись революции, закипало раздражение до ненависти между сословиями и народами, переходившее в опустошительную войну. Иной монарх (sic!) за действия этого рода потерял бы престол свой; министр подвергся бы позору, уголовному преследованию и суду, но журналист выходит сух, как (?) из воды, изо всей заведенной им смуты, изо всякого погрома и общественного бедствия, коего был причиною, выходит с торжеством, улыбаясь и бодро принимаясь снова за свою решительную работу". Оставим в этой не весьма грамотной тираде в стороне смелую гипотезу о существовании мифически могущественных журналистов, делающих якобы пером своим революции: хорошо ведь известно, что в действительности-то,-- наоборот, не журналисты -- революцию, а революция журналистов делает. Оставим в стороне еще более смелую гипотезу о бытии фантастических монархов, лишающихся престола за то, что они делают революции против себя самих. Ограничимся скромною параллелью министров с журналистами. Не правда ли, прочитав грозный приговор Победоносцева министру, повинному в разжигании "ненависти между сословиями и народами", можно подумать, что фон Плеве, организатор Кишиневского погрома, скончался, по меньшей мере, лишенный всех прав состояния ("позор")? Петр Николаевич Дурново, устроитель кровопролитных сражений с мирными московскими обывателями, сидит в доме предварительного заключения ("уголовное преследование")? Петр Аркадьевич Столыпин, герой Белостока и Седлеца, трепещет на скамье подсудимых, ожидая рокового приговора ("суц")?.. Что касается способности журналистов выходить сухими из воды (не "как из воды"), тут г. Победоносцев прав: я сам, однажды, испытал присущность мне этого профессионального дара, когда не утонул в наледи Енисея. Но вот -- зачем было мне попадать в эту наледь Енисея, которого я никогда и видеть-то не желал,-- мне, по уверению г. Победоносцева, "безответственному" журналисту, властному более монархов и министров? Я испытал наледь Енисея, другие товарищи удостоились наледи Байкала, Лены, Оби, Иртыша, третьи мучились на Каре, в Акатуе, на Сахалине, в Якутске. Еще года нет, как храбрый генерал Ренненкампф приговорил

к смертной казни четырех "безответственных" журналистов в Верхнеудинске, и лишь протест всей мыслящей России даровал несчастным жизнь -- на условии вечной каторги! Торжествующий революционер-журналист в кандальном уборе,-- угнетенный министр за завтраком на Фонтанке в "здании у Цепного моста". Действительность -- увы, слишком хорошо известная. Из тысячи "безответственных " журналистов девятьсот, наверное, прошли страду участка, тюрьмы, ссылки, кандального звона, полицейского бойла, якутской ночи, каторжных и смертных приговоров. Эту действительность знают все, она непреложна. Но государственный Яго ставит ее вверх ногами, отражает ее в гримасничающем зеркале своей лжи и подносит сквозь разрисованное окно своим доверчивым Отелло: смотри! И...ответственных министров г. Победоносцев покуда в России не насадил, но ответственных журналистов посажено по всяким местам, "где не пахнет розами", сколько угодно. Живая правда России -- ответственность журналиста при безответственности министра. Мертвая, гнилая ложь Победоносцева -- твердит как раз наоборот. Дальше.

"Журналист имеет полнейшую возможность запятнать, опозорить мою честь, затронуть мои имущественные права; может даже стеснить мою свободу, затруднив своими нападками или сделав невозможным для меня пребывание в известном месте... Судебное преследование, как известно, дает плохую защиту, а процесс по поводу клеветы служит почти всегда средством не к обличению обидчика, но к новым оскорблениям обиженного; а притом журналист имеет всегда тысячу средств уязвлять и тревожить частное лицо, не давая ему прямых поводов к возбуждению судебного преследования. Итак, можно ли представить себе деспотизм более насильственный, более безответственный, чем деспотизм печатного слова?"

Это писалось -- и бумага вытерпела!-- в государстве, где пресса десятки лет задыхалась, как рыба, в когтях такого милого учреждения, как Главное управление по делам печати. И когти эти еще не распустились, и Главное управление по делам печати умирать еще не собирается.

Это писал -- и бумага вытерпела!-- человек с такою исключительною государственною властью, что, когда он бывал недоволен начальником Главного управления по делам печати, то сменял сего сановника простым разговором по телефону с министром внутренних дел, словно неугодившего лакея.