Это писалось -- и бумага вытерпела!-- в то время, когда в судах свирепствовал закон о диффамации, не допускавший оправдания подсудимого, так что им стыдились пользоваться даже и обвинители-то, которые посовестливее.
Это писалось -- и бумага вытерпела!-- среди прессы с завязанным ртом, почти обезумленной шестнадцатилетнею пыткою в победоносцевском застенке, под клещами и обухом таких заплечных мастеров, как Дурново, Горемыкин, Соловьев, фон Плеве. В суждениях Победоносцева об уличной, так называемой маленькой и "желтой" прессе, есть банально справедливые приговоры (например, о шантаже). Но кто же создал-то эту гнусную прессу, столь характерную для восьмидесятых и девяностых годов России, как не он -- Константин Петрович Победоносцев со своими высокопоставленными орудиями и со своими низкопоклонными помощниками и прислужниками? Кто загасил политическую мысль шестидесятых и семидесятых годов, убил грубою силою журнал и серьезную газету и бросил в публику как суррогат общественного мнения органы безразличной информации ("большая пресса") и органы просто сплетни и кафешантанной грязи? Кто вырвал периодическую печать из рук Стасюлевичей, Салтыковых, Михайловских, Елисеевых, чтобы обратить ее в наложницу сутенеров, сидельцев питейного дома, молодцов кафешантанных, сыщиков или лакеев, угодивших Каткову либо самому Победоносцеву искусным подаванием шубы? Кто низвел печать до такого откупного унижения, что прихлебатели г. Победоносцева, получив через него разрешение на журнал или газету, устраивали потом своеобразные аукционы с вымогательством, какой перекупщик даст больше? Кто создал "ответственного редактора" по назначению -- эту наглую, действительно, уж начисто и целиком шантажную тварь, которую Главное управление по делам печати навязывало каждой редакции как своего "излюбленного человека", шпиона и домашнего цензора и вымогало для этого сокровища от издателей годовые жалованья -- взятки в 12, в 18 000 рублей? Кто растлил театр, закрывая доступ на русскую сцену "Вильгельму Теллю", "Орлеанской деве", "Веселым Расплюевским дням", "Купцу Калашникову", скопя и урезывая "Бориса Годунова", но давая свободный рост оперетке, кафешантану и развратному фарсу -- щекочущим орудиям нутряного, животного смеха, смеха до тупого самозабвения, смеха Иванушки-дурачка? О восьмидесятые годы, управляемые К.П. Победоносцевым, были, несомненно, очень целомудренною эпохою в правительстве русском. Они имели один недостаток: настолько боялись чуть было не состоявшейся конституции, что ради забвения о ней предпочитали -- лишь бы не нашлось помещения и почвы для парламента!-- обратить хоть все общественные здания Российской империи в публичные дома. Это была эпоха русского бонапартизма, повторявшая буквально все ухищрения Наполеона III, предпринятые после февральского coup d'etat {Государственный переворот (фр.).} с целью отвлечь французов от политики и заставить их s'amuser {Развлекаться (фр.).}. Наполеон III не хуже г. Победоносцева понимал роль "инерции", которую "обыкновенно смешивают с невежеством и глупостью", в деле укрепления деспотизма и не стеснялся развивать эту "инерцию" всеми зависевшими от него стыдными и насильственными средствами, включительно именно до рептильной прессы и гласных игорных и публичных домов, под псевдонимами кафешантанов. Наполеон III, говорят, был человек очень развратный. Г. Победоносцев, говорят, человек чрезвычайно нравственный... вроде Анджело в шекспировской "Мера за меру". И, увы, все же высокая нравственность Победоносцева -- родная дочь и верная ученица Наполеонова разврата и занимается одним с ним ремеслом.
Одурять толпу подложным званием, подложными учреждениями, подложною печатью, подложными удовольствиями,-- вот что значит, по мнению Победоносцева, управлять народом. Всякое положительное знание для него отвратительно. Чернильница ученого -- натуралиста, психолога, социолога -- производит на него такое же впечатление, как чернильница Лютера -- на искушавшего черта. В этом отношении замечательно характерны поистине мефистофельские книжки Победоносцева -- "Учение и учитель". Это -- по очереди кордегардия и католическая исповедальня: педагогический захват и тела, и души ребенка. Гимн "натуральной" необразованности и проклятие "общему образованию". Протест против Евангелия в руках ребенка (не дорос!) и настойчивое требование слияния школы с церковностью. Само собою разумеется, что Победоносцев поклонник, защитник и покровитель подчинения школьной системы господству древних языков. Не могу удержаться, чтобы не привести одного из дивных софизмов, которыми он воспевает им хвалу: "Эллинская и латинская речь -- языки, не употребляемые в живой речи, а потому почитаемые мертвыми, потому именно способны оживлять юным духом склад новой живой речи". Образцовое систематическое безобразие этой фразы -- нельзя сказать, чтобы давало хороший пример влияния древних языков,-- в которых Победоносцев, конечно, знаток,-- на "способность разумно обращаться со словом" и на "склад живой новой речи". Не говорю уже о логической бессмыслице, в ней заключенной: мертво, потому что живо, и живо, потому что мертво. Опять -- пристрастие к мертвечине, к гнили, к тлению, опять вампирская логика, диалектика упыря: если хочешь быть живым, питайся трупным прахом,-- опять насмешливая параллель из Пушкина:
Горе! Малый я не сильный,
Съест упырь меня совсем,
Если сам земли могильной
Я с молитвою не съем...
И вспомните восьмидесятые и девяностые годы: сколько "не сильных малых" погибло от упырей и вампиров русской школы, петому что не смогли "с молитвою есть могильную землю" науки Толстых, Катковых, Леонтьевых, Победоносцевых, Георгиевских. Сами вампиры сосали из молодого поколения живую кровь, а детей отравляли мертвечиною. И когда от вредной пищи поколения глупели и вырождались,-- вампиры радовались:
-- Слава нам! Вырастут -- будут не общество, а стадо. И, стало быть, не будут бунтовать.
Другое орудие словесной науки для русского человека: "Наш церковно-славянский язык -- великое сокровище нашего духа, драгоценный источник и вдохновитель нашей народной речи. Сила его, выразительность, глубина мысли, в нем отражавшейся, гармония его созвучий и построение всей речи -- создают и красоту его "неподражаемую". В восхвалении этого нового покойника Победоносцев так злоупотребляет местоимением наш, что хочется сказать ему: "Вот это верно! Parlez pour vous, mon cher!" {Говорите за себя, мой дорогой! (фр.).} Как раз на почве "неподражаемых красот" церковнославянщины, выкрученной словоизвитиями допетровских приказов и выправленной потом для ХЕХ века в "периоды" реформою Карамзина, развилось то уродливое растение, что позорит русскую речь под именем бюрократического, казенного, канцелярского языка,-- а в нем первый знаток, мастер и элоквенции профессор -- Константин Петрович Победоносцев. Не надо читать сочинений Победоносцева, чтобы знать этот проклятый, фальшивый язык -- дутый и напыщенный, как надпись на повапленном гробе. Достаточно вспомнить, что Победоносцев -- или автор или редактор огромного большинства манифестов, указов, рескриптов, обращенных к России от имени трона. Я не знаю большего таланта широковещательно глаголать -- и не сказать ничего: талант старинных подьячих, гордившихся умением написать бумагу так, чтобы на нее противная сторона не могла отписаться -- по непониманию, что, собственно, в ней ищется и сказано? Из всех государственных окон, разрисованных Победоносцевым, эти его велеречивые фехтования правительственным словом, с величественными недомолвками и красноречивыми двусмысленностями, быть может, самые вредные и нечестные. Во всех государствах Европы законодательная власть старается прежде всего, чтобы законы страны и обращения к стране от имени верховной власти звучали точно, ясно, просто и бесспорно. Только в России облекают их велеречием, которое так запутывает и затемняет их смысл, что они теряют половину своего значения и обязательности. Истина по русскому закону -- ведь это в самом деле "результат судоговорения"! Благодаря языку Победоносцева,-- "лживому и темному языку кудесника" -- каждый русский законодательный акт обращается в дремучий лес, требующий комментариев чуть не целыми томами, в спорное дело, полное уверток pro и contra, в междустрочность, обостряющую свирепость буквы закона по произволу ее исполнителя. Победоносцев -- систематический отравитель русского государственного права. Слово ему необходимо только, как схема пролазной и увертливой лжи.