Грубая семинарская цитата, любимое орудие "элоквенции профессорства",-- вот альфа и омега фальшивого, надутого, кабинетно-придуманного и высиженного лжелитераторства Победоносцева. Хочет человек написать, что -- вот, была хорошая женщина, а пишет: "Память ее да будет с похвалами". Хочет выразить, что было мне грустно проводить тело такого-то в могилу, а пишет: "Яшася врата плачевные". И -- ни капли искренности, ни капли чувства, ни звука правды. Все -- мертвая риторика форм, не согретая ни искрою сердечного тепла, все -- буквы, не освященные ни отблеском духовного содержания, казенная фальшь, нагло верующая, что -- cuculus non facit monachum {Клобук не делает монахом (лат.).}: надел мундир, будут тебя за начальство держать!
Эти бесконечные цитаты, эта ужасная привычка говорить тяжеловесными глаголами чуть не допотопных мертвецов действуют на свежего читателя необычайно тяжело -- дурманом каким-то. Какой это автор? Какой литератор? Это -- просто экспроприатор заплесневелых библиотек. С тоскою следишь строку за строкою, страницу за страницею. Ну -- вот Бэкон, вот Эмерсон, вот Карлейль... вот -- ах, скажите пожалуйста!-- даже Герберт Спенсер. Но -- Победоносцев-то, Победоносцев-то -- где же? Где его мысль? Где его личность? Довольно гробокопательства, довольно разграбленных могил, довольно глубокомыслия, заимствованного у покойников, собирающихся в лунную полночь на Вестминстерском кладбище поговорить о человеческих делишках. Хоть на минутку покажите, что у вас есть свои мысли, слова, чувства, себя покажите -- живого себя!
Победоносцев не внемлет, но -- знай -- нижет и нижет свои нагромождения отжившей мысли, будто тот огромный скелет, что в Базеле ведет за собою, играя на скрипке, бесконечный dance macabre -- Пляску смерти. Мертвая окрошка из отголосков большой и поместительной памяти, похожей на сиракузские катакомбы -- неистощимый запас костяков, одетых в монашеские рясы и поставленных либо повешенных стоять в затхлом подземелье, будто и впрямь живые люди.
Победоносцев -- "большой государственный человек". Он -- то, что Лесков называл "худородным вельможею", но уже не "кутейник", не "колокольный дворянин", он -- барин, аристократ. Кутейничество, колокольное дворянство, корень и печать племени Левитова, остались где-то далеко позади. Как у щедринского Порфиши Велентьева, у Победоносцева "предстояние алтарю" -- дело нескольких уже угасших, восходящих поколений. Но странное дело!-- атавистическое влияние логики и житейских приемов этих левитских поколений живет и сквозит в Победоносцеве, их выродке, с такою сильною выразительностью, будто он сам еще воспитывался в ужасной "Бурсе" Помяловского и перешел к государственному кормилу прямо от ее коростовой среды и схоластической зубрежки. Точно еще вчера издевался над ним Ливанов и свирепый Батька выдирал с его черепа волосы. Точно еще вчера заставляли его, "шутки ради", писать отвлеченные доказательства, pro {За (лат.).} -- во славу графина с водкою, а когда профессор тем временем водку выпьет, то, обратно, contra {Против (лат.).} -- во славу пустого графина, но с одинаковым изяществом и равною убедительностью. Победоносцев весь -- семинарская мысль, облеченная в семинарское слово, комбинированная в семинарский внешний и наглый софизм. Он -- ходячая дисциплина рясы, никогда не бывшей и не желающей быть нешвейным хитоном, зато отлично понявшей, что она -- государственный мундир. Подьячий переплелся в нем с псаломщиком так тесно, что не разобрать, где кончается один и начинается другой. Священное писание, молитвы, богослужение -- все это для победоносцевского формализма лишь собрание комментариев "от божественного" к первому тому Свода законов.
-- Поп! Поп!-- бранили когда-то Сперанского недовольные им масоны,-- написал себе в законах, что у нас -- православие, и дальше ни знать, ни понимать ничего не хочет.
Сравнивать Победоносцева с гуманным и мягким Сперанским обидно для памяти последнего, но, при всех видовых различиях, у них была общая родовая черта, воспитанная семинарскою формулою: способность умозрительно "написать в законах" и единовременно так прочно уверовать в святость и непреложность написанного, что все усилия и напоры жизни уже не в силах переменить ни одной йоты в диалектически выношенном рукописании. Победоносцев додумался, что Бог -- в букве, а не в духе, и обоготворил букву, и поставил ее выше всего на свете, и жестоко мстил, мстит и будет мстить, покуда жив, всем, кто не согласен с божественностью его буквенного бога, кто дерзает почитать йоты применимыми. Нет житейских отношений, нет нравственных запросов и напряжений, от которых этот человек не умел бы отделаться,-- как последним, зажимающим всякий рот, прекращающим всякую дискуссию, аргументом,-- катехизаторским текстом из Священного писания или цитатою из какого-либо церковного элоквента, удостоенного от Победоносцева быть признанным за авторитет. Характерная особенность, заметьте ее себе на память: Победоносцев почти никогда не цитирует Евангелие. Разве это не знаменательно? Ниже мне еще придется говорить о его распре с этою книгою. Сейчас достаточно лишь отметить эту странность. Христос, Шекспир и Пушкин -- великая тройственная симфония мысли -- вот три живые силы, от которых мертвая мысль Победоносцева уклоняется, с позволения вашего сказать, как черт от ладана. Право, иногда Победоносцев цитатами своими напоминает мне того легендарного киево-печерского инока, который, по дьявольскому обольщению, сделался необыкновенно учен и начитан в Писании,-- только братия приметила вскоре, что он силен лишь в пределах Ветхого Завета, а как до Христа дошел, так и споткнулся. Ну и уразумели, что "бысть сие ему не от ангелов света, но от лукавого". Либо -- другая параллель -- какого-нибудь гнусавого святошу Атакумка из эпохи пуританизма. Победоносцев ненавидит протестантизм, но в своем цитаторском усердии и красноречии он, как две капли воды, похож на тех "круглоголовых", которые двести пятьдесят лет тому назад решали государственные судьбы Англии стихами, вроде: "И истребил Господь Амалика", "И заклал их Илия при жертвенниках их" и т.п. Но "круглоголовость" модернировалась в Победоносцеве еще тою мертвенно-застойною и архибуржуазною чертою, которую Диккенс высмеял в английском обществе, под названием "подснаповщины" -- от имени мистера Подснапа, действующего лица в "Нашем общем друге", прославленного завидною способностью "перекидывать через плечо" каждый общественный вопрос, который ему не нравится, как не существующий вовсе. Читая Победоносцева, вы часто опускаете книгу в изумлении: где пишет этот человек? в каком веке он пишет? для кого он пишет? В нем есть известные отвлеченные -- и весьма кисло-сладкие -- азбучные понимания абсолютного добра; но -- сопряженные с таковыми, практические осуществления ему ненавистны. Он в состоянии сентиментально вообразить себе учительницу, самоотверженно голодающую в сельской школе во имя просвещения народного, и вчуже умилиться идеальным священником, вроде героя Потапенкова "На действительной службе". Но, встретясь с этими фантомами не в фантазии литературы или в собственном своем кейфующем воображении, он, сановный мистер Подснап на обер-прокурорском посту, бесцеремонно перекидывает их через плечо первым пришедшим в его семинарскую память текстом -- и перекидывает с такою энергией,-- что, глядишь, трогательная учительница упала где-нибудь в Якутской губернии, а умилительный священник -- в Суздальском Спасо-Евфимиевском монастыре.
Если исключить из воспоминаний Победоносцева фигуру в.кн. Елены Павловны, главную общественную заслугу которой -- энергическое участие в освобождении крестьян -- он, однако, обошел с кислою улыбкою, почти молчком,-- то все симпатии этого человека оказываются связанными с людьми, проклятыми в истории русской цивилизации, с демонами и служками самых мрачных реакционных эпох и дел. Но какая сладостная метаморфоза! Читая Победоносцева, неизменно убеждаешься, что реакцию на Руси всегда делали исключительно ангелы во плоти. От больших -- до малых. Один из самых восторженных некрологов своих Победоносцев посвятил некой г-же Шульц -- "даме-патронессе", отдавшей себя воспитанию и образованию девиц духовного звания, начальнице соответственного, знаменитого в своем роде, учебного заведения в Царском Селе. Воспитательные приемы г-жи Шульц были совершенно в духе и во вкусе Победоносцева: она осуществила его идеал духовной женской школы. Ну и, конечно, как водится, "память ее да будет с похвалами", и для нее тоже "яшася врата плачевные!" Но, заглянув в "Материалы для истории женского образования в России", вы легко убедитесь, что если для кого действительно "яшася врата плачевные",-- и сколько, сколько раз!-- то, увы, не для г-ж Шульц, почетно, сытно и спокойно доживавших под покровительством Победоносцева до восьмидесяти лет, в чудесной пенсионной обстановке, но для воспитанниц, имевших несчастие попадать в лапы их тяжелого лицемерия. Вот аттестация русским женским учебным заведениям для девиц из духовного звания, выданная никем другим, как ярославским архиереем:
-- Воспитанницы нередко оставляют заведение с полурасстроенною грудью, и многие священники жалуются, что, взяв невесту из воспитанниц духовного училища, они подвергли через то себя раннему вдовству или угрожаются им.
В семидесятых и восьмидесятых годах физическая забитость воспитанниц из духовных училищ получила настолько дурную огласку, что, "несмотря на заботы императрицы о том, чтобы воспитанницы, по окончании курса, выдавались замуж, эта цель не достигалась; митрополиты и преосвященные, прилагавшие все старания к выполнению такой задачи, постоянно говорили в своих донесениях императрице о ветречаемых ими в этом затруднениях". Тем не менее г. Победоносцев в 1882 году покрыл эту медленную педагогическую бойню девушек, эту "фабрикацию взрослых ангелов", своим обер-прокурорским авторитетом, признав за женскими духовными училищами -- во всеподданейшем отчете -- "общегосударственное значение". Мистер Подснап в обер-прокурорском мундире перекинул через плечо сотни туберкулезных трупов и выдал похвальные листы синодальным фабрикантам и фабрикантшам взрослых ангелов, начиная с царскосельской обер-фабрикантши их, покойной m-me Шульц.
Вот еще -- умиляющий сердце Победоносцева -- любезный ему покойник: Ильминский. Tanto nomini nullum par elogium! {Нет достойной похвалы для такого имени! (лат.).} Назовите это имя при мало-мальски образованном мусульманине русском и вы увидите, что он либо побледнеет, либо скроит такую гримасу, будто увидел дьявола наяву. Этот Ильминский довел заволжских татар до такого ужаса к миссионерству своему, что был косвенною причиною знаменитого колокольного бунта в Казанской губернии, при губернаторе Скарятине. Этому последнему вздумалось воздвигать по всем деревням и селам столбы с колоколами -- так сказать, вечевыми: для созыва крестьян на сход. В русских деревнях посмеялись и приняли колокола, но в татарских, чувашских и пр. взялись за колья. Потому что -- говорят: