-- Это Ильминский к нам едет -- мечети ломать и нас в христианскую веру крестить.
И вот маленького Торквемаду, доведшего миллионное иноверное население до такового трепета к миссионерскому фанатизму, что одной мысли о новом наезде его уже достаточно, чтобы вспыхнул бунт,-- Победоносцев возводит в идеал христианско-государственного деятеля. "Я не раз говорил графу Д. Толстому,-- хвастается он,-- что считаю самою крупною его заслугою пред Россией то, что он угадал, оценил и поддержал Ильминского". Ну еще бы! Les beaux esprits se rencontrent!.. {Букв.: встречались прекрасные умы, встречались острословы (ирон.), встречались прекрасные умы!.. (фр.).} Быть благословенным от Дмитрия Толстого и заслужить хвалебный некролог от Победоносцева -- стать третьим в этом союзе государственных Дамона и Пифия, allias {В другой раз, иначе (говоря), иными словами (лат.).} Удава и Дыбы -- какой еще аттестации надо человеку? И,-- как все приятные Победоносцеву городовые от религии,-- этот креститель "огнем, и мечом", чье имя заставляло темных татар разбегаться по лесам, прятаться по оврагам или браться за колья, оказывается в некрологе фигурою идиллическою, чуть не из карамзинской "Бедной Лизы"... Он любил птичек хоры, ручейки, зелень молодого деревца... молочко, овечку...
Один из наиболее реальных ужасов победоносцевского бытия и влияния на Россию заключается в том, что он талантлив находить своих "людей" -- выпустошенные души, способные в совершенстве осуществлять его выпустошенные идеи и планы -- ив совершенстве же умеет такими живыми машинами пользоваться. Какая-нибудь Шульц, какой-нибудь Ильминский, какой-нибудь Калачов -- это все резервуары для сукровицы победоносцевских мыслей, из которых через десятки рабски послушных кранов, расползается она потом по России, чтобы гноить ее от финских хладных скал до пламенной Колхиды. Ни в государстве, ни в религии Победоносцев ни разу не сумел возвыситься даже до того жиденького и реакционного, националистически-земского идеала, что воплощало собою московское славянофильство, к которому Победоносцев постоянно навязывал себя в поклонники и сторонники, но -- напрасно. Грубая фигура Ивана Аксакова сильно исчернена реакционными пятнами, но это был, даже и в реакции, человек честный, не доносчик, не холоп, не выгодчик, не сыщик, не "чего изволите" барского крыльца, а, главное, не подьячий и не опричник. И, хотя Победоносцев присосался и к его памяти, как некая хвалебная пиявка, но -- так Булгарин называл себя другом мертвого Грибоедова! Крупный государственный деятель, которого можно считать последним могиканом московского славянофильства, Тертий Филиппов презирал Победоносцева всю свою жизнь и был для него, в бюрократической карьере, едва ли не единственным предметом постоянного и действительного страха как знаток церковных вопросов и канонического права,-- следовательно, самый вероятный кандидат, по достоинству, на пост обер-прокурора Святейшего Синода. Победоносцев -- человек приказа и опричнины. Чтобы высиживать правовые нормы, ему нужен приказный, чтобы осуществлять высиженные приказным вдохновения, ему необходим опричник. Только приказного с опричником и понял он в русской истории, и только приказный с опричником дороги ему в русской действительности.
Победоносцева часто обзывают и рисуют в карикатурах "вампиром" России. Либо -- "змием", вроде того великого никонианского змия, о котором повествует благочестивому Грише майковский "Странник":
И было зримо, како по ночам
Сей змий, уста червлены, брюхо пестро,
Ко храмине царевой подползал,
И царское оконце отворялось.
Царь у окна сидел, а змий, вздымаясь
По лестнице, клубами подымался