И оставлял живых в покое.
Это практическое нравоучение невольно приходит в голову, когда читаем победоносцевские елейные воздыхания о прелести покойничков. Он так любит и чтит трупы, что всегда готов содействовать обращению неуважаемого им человека в уважаемый труп. Sit divus, dummon sit vivus! {Пусть божественный, только бы не живой! (лат.).} Опора и подстрекатель, адвокат и апологет смертной казни, Победоносцев был и остается несменяемым государственным палачом России в течение 25 лет. Десятки грубых, физических палачей, дело которых -- бессмысленно, безответно, по приказу начальства затянуть на горле осужденного роковую петлю, умерли в этот срок, сбежали, подали в отставку, сошли с ума, а он -- все тот же: политический, моральный, религиозный палач-бюрократ -- палач над казнимыми, палач над судьями, палач над палачами... Все тот же,-- только череп совсем оголился от волос и, при безобразно оттопыренных ушах, окончательно уподобил старого государственного вампира подземному гному какому-то или нечистому духу из полчища Адрамелехова. Словно обритая летучая мышь в отчках и на задних лапах. Когда у Победоносцева выпали последние зубы, он вставил себе, чтобы удобнее жевать преданную ему на съедение мать-Россию, не искусственные зубы, но, так называемые, сплошные челюсти,-- и столь украсил себя этим сооружением, что даже привычные к нему люди не могут отделаться от чувства содрогания и отвращения. Вампирам свойственно сохранять в гробовом сне своем ту наружность и тот возраст, в которых случилось им "повампириться". Победоносцев никогда не был молод и всегда был микроцефалом. Чиновничество уже иссушило его, как сердцевинную перепонку гусиного пера, к тому году жизни, когда он стал у власти, чтобы пить кровь человеческую. Он жалок, противен и гнусен. Известно, что Григорьев,-- впоследствии предатель Гершуни,-- должен был убить Победоносцева на похоронах Сипягина. Григорьев проник в Александро-Невскую лавру и -- на кладбище -- стоял от Победоносцева так близко, что мог выполнить свое намерение без малейшего труца. Но вдруг Победоносцев вынимает из кармана какой-то старомодный, как подьячие на сцене носят, футляр и начинает трубно сморкаться.
-- Я не могу изъяснить, что со мною сделалось,-- рассказывал потом Григорьев не только товарищам, но и суду.-- Он вдруг сделался такой мерзкий, плюгавый, ничтожный, слезливый старикашка, что мне стало противно дотронуться рукою до осклизлого гриба, до гнилушки... Как-то ясно и повелительно сказалось, что посягать на такой шлюпик, значит ронять свое достоинство... А когда я овладел собою, победил в себе это настроение и решил все-таки стрелять, Победоносцев был уже далеко от меня... И я ушел с кладбища...
Я охотно верю в справедливость показания Григорьева, потому что -- многими годами раньше -- слышал подобное же признание от одного человека, совершенно чуждого революции. Ему случилось встретиться с Победоносцевым -- один на один на прогулке в Крыму, в глухом уголке ялтинского шоссе...
-- Когда я узнал его, моею первою мыслию было: вот брошу его с обрыва в море, и завтра вся Россия свободно вздохнет, и никто никогда не узнает,-- подумают, что несчастный случай... Но -- приблизился он, и такой в его глазах и лице выразился подлый ужас, так он мне показался скверно беспомощен и жалок, что даже тошно стало... Рука не поднялась.
Природа выработала для всего живого средства самозащиты -- между тварями ее и такие организмы, что спасают себя от других тварей в борьбе за существование исключительно отвращением, которое они к себе вызывают. Но -- каково же чувствовать себя в этой самой милой категории человеку, да еще не какому-нибудь, а человеку государственному,-- в некотором роде главной пружине великой империи, избранному сосуду "самодержавия, православия, народности".
Конечно, сосуд сосуду рознь: бывают сосуды в честь, надо быть и сосуду в поношение. Однако не до такой же степени, что до сосуда человеку противно рукою дотронуться, хотя бы даже для того лишь, чтобы его разбить.
Г. Победоносцев очень счастлив на избавление от смерти. Стрельба Лаговского по тени -- в окна квартиры Победоносцева на Литейном проспекте -- была скорее демонстрацией, чем покушением. Однажды в Севастополе Победоносцев, всходя на пароход, оступился со сходни и упал в воду на глубоком месте. Нашелся добрый чудак, который его вытащил. Это -- Осип Фельдман, известный гипнотизер. Затем между спасителем и спасенным произошел следующий выразительный разговор.
-- Это вы меня вытащили?
-- Я.