Аминь на Валаамѣ, какъ и во всѣхъ русскихъ монастыряхъ, кромѣ обычнаго своего значенія, переводится еще на обиходный русскій языкъ словомъ:
-- Войдите.
Молитва Іисусова и отвѣтный аминь -- монастырскіе пароль и лозунгъ у каждой запертой или затворенной двери. Хозяинъ открываетъ ее не раньше, чѣмъ посѣтитель прочитаетъ молитву Іисусову, посѣтитель входитъ не раньше, чѣмъ услышитъ отъ хозяина пригласительный аминь. Съ человѣкомъ, не желающимъ соблюсти такого этикета, иной строгій въ уставѣ инокъ, пожалуй, и говорить не станетъ. И не только по обидѣ, что гость не хочетъ почтить монашескаго правила, но и... по осторожности. Разъ имя Іисуса не звучитъ изъ вашихъ устъ,-- Богъ знаетъ, кто вы такой? Тотъ ли вы, за кого кажетесь? Можетъ быть, вы не произносите священныхъ словъ не по нехотѣнію или забывчивости, но потому, что не можете, не въ силахъ произнести ихъ? Не могу сейчасъ припомнить, о комъ именно изъ подвижниковъ валаамскихъ разсказывали мнѣ такое приключеніе. Подвижникъ велъ отшельническую жизнь въ лѣсной кельѣ, верстъ за пять отъ монастыря. Случилось что-то важное. Игуменъ отправляетъ келейника передать подвижнику о происшествіи и просить его на совѣтъ. Келейникъ идетъ, стучитъ въ дверь кельи, входитъ, застаетъ старца на "умной молитвѣ", кланяется и передаетъ порученіе. Старецъ -- какъ статуя; молчитъ и хоть бы шелохнулся. Келейникъ повторяетъ слова свои разъ, другой,-- та же мертвая неподвижность: ни отвѣта, ни даже шороха, старикъ будто застылъ и только безстрастно смотритъ на келейника въ упоръ, какъ на пустое мѣсто. Келейнику стало страшно. Онъ вышелъ и побѣжалъ обратно въ монастырь -- разсказать, что съ пустынникомъ творится что-то недоброе. И, лишь подходя къ обители, онъ догадался, что, впопыхахъ спѣшнаго порученія, забылъ произнести священный валаамскій пароль. Возвратясь обратно, исполняетъ обрядъ точностью и принятъ старцемъ съ распростертыми объятіями.
-- Отчего, батюшка, вы не отозвались мнѣ въ первый мой приходъ?-- съ досадою пеняетъ онъ старцу.
-- Да какъ же, сыне, ты безъ молитвы влѣзъ? Я и подумалъ: а вдругъ ты -- дьяволъ?
-- Помилуйте, батюшка! Неужто вы меня въ лицо не узнали? Да и какъ дьяволъ можетъ монахомъ прикинуться?
-- Э, сыне! Не. знаешь ты его, окаяннаго. По первому началу, какъ я заключился въ пустыни, нечистые ко мнѣ чуть не каждый вечеръ ходили -- и все въ образѣ монаховъ: навѣстить будто бы изъ монастыря,-- либо гостей пріѣзжихъ: пришли, молъ, подивиться вашему подвижничеству. Ну, и соблазнъ: празднословіе, гордость духовная... мысли дурныя... По маломъ времени и понялъ я: а, вѣдь, это мнѣ отъ дьявола! Это ко мнѣ призраки, а не живые люди ходятъ. И порѣшилъ тако: отвѣчать только тѣмъ, кто приходитъ ко мнѣ съ молитвою Іисусовой, а предъ остальными молчать: кто ихъ разберетъ? люди они или черти? Дьяволу не то, что монахомъ, а и святѣе того скинуться не въ трудъ... Вонъ преподобнаго Исаакія, угодника кіевскаго, бѣсы во образѣ ангеловъ Христовыхъ обольстили!
-- Такъ-то оно такъ,-- только вотъ, батюшка, мнѣ, по осторожности вашей, приходится отломать пѣшкомъ, вмѣсто десяти верстъ, цѣлыхъ двадцать.
-- Ничего, сыне! У тебя ноги молодыя; на то и монахъ, чтобы трудъ принимать!...
Эту экспертизу: дьяволъ вы или нѣтъ?-- живя въ монастырѣ, приходится испытывать съ утра до вечера. А въ три часа ночи, по безконечнымъ коридорамъ гостиницы, мчится, сломя голову, какъ веселый жеребенокъ, мальчишка "будильщикъ" и, трезвоня огромнымъ колокольчикомъ выпѣваетъ во все свое молодое горло опять таки ту же провѣрочную молитву. Это -- сигналъ вставать къ заутренѣ и начало монастырскаго дня. Дальнѣйшая, неизмѣнно въ годахъ обращающаяся, программа его такова. Вставъ въ 3 часа, инокъ слушаетъ заутреню, а въ половинѣ пятаго раннюю обѣдню. Въ 6 часовъ разрѣшается чай. Въ половинѣ девятаго служится поздняя обѣдня. Въ 10 часовъ утра -- обѣденная трапеза. Въ 3 часа дня -- чай. Въ половинѣ седьмого -- вечерня. Въ восемь -- ужинъ въ трапезной. Въ девять -- вечернее правило, въ десять -- сонъ опять до трехъ часовъ утра. И, при вступленіи монастырскихъ сутокъ въ каждую изъ этихъ фазъ, "будильщики" мечутся мимо дверей вашихъ, самозабвенно заливаясь и звонкими голосами, и звонкими колокольчиками.