И дрожит весь век!

Должен веселиться

Добрый человек!

Патриотический энтузиазм пристегивался всюду, без разбора, кстати или некстати: даже к водевилю. Не какой-нибудь "либерал и щелкопер", а почтеннейший С.Т. Аксаков жалуется в 1828 году: "Часто дают "Татьяну прекрасную на Воробьевых горах", которая отличается особенно следующими стихами:

За царя, за славу, честь

Нам слона приятно съесть.

Рецензент трагедии Кукольника "Федор Васильевич Басенок" указывал в статье своей, что "правительство во времена великого князя Василия Васильевича Темного само прибегало к средствам ослепления и, таким образом, давало некоторый повод действовать наоборот с толиким же варварством Шемяки в отношении великого князя Василия". Бенкендорф немедленно, по личному приказу Николая, требует от министра двора, князя Волконского как обер-цензора театральных рецензий, чтобы тот принял надлежащие меры к "удержанию театральной критики в должных и ей приличных размерах". При этом он сообщил личный взгляд Николая на театральную рецензию: "Вообще разбор театральных пьес должен относиться к похвале или умеренному осуждению сочинения и игры артистов, а не к истории". Благоволение к театральной лести и строгая подозрительность к театральной оппозиции, открываемой, как мы видим, даже в справке исторической, относительно нравов Шемяки и Василия Темного, превращают николаевский театр, несомненно, в сознательную политическую силу, построенную если не искусно, то надежно и даже вызывающе, в орудие систематической предумышленности справа, не боящейся упрека за неразборчивость и нестесняемость средств. Шеф жандармов Бенкендорф заказывает актеру Каратыгину куплеты в похвалу Николаю "по поводу польского мятежа и холеры в Москве", а позже преемник Бенкендорфа Орлов -- стихи против французов, на узурпацию Луи Наполеона 2 декабря 1852 года. Когда известный де Кюстин нанес николаевскому режиму страшный удар своею знаменитою разоблачающею книгою, "La Russie en 1839" {"Россия в 1839 году" (фр.).}, Греч предлагает Бенкендорфу для полемики против обличителя взяться за театральные средства. "Мы затеваем написать водевиль "Voyage en Russie" {"Поездка в Россию" (фр.).} и выставить Кюстина на посмеяние всему Парижу. Содержатель театра de la Porte St. Martin берется дать эту пьесу, но и тут нужно будет подмазать: Париж хуже нашего нижнего земского суда, без денег ничего не сделаешь. Помогите, а я рад стараться и маркиза выставить перед всем светом, как он того стоит. Я замышляю с Оже составить итальянскую оперу из русской истории и дать привезенные мною сюда русские мелодии Доницетти для сочинения музыки на русские мотивы. Я уверен, что это произведет большое впечатление и очень выгодное".

Записки Глинки -- драгоценный материал, чтобы почувствовать всю скользкость положения, какую создавала придворная опека даже покровительствуемому таланту. Все, под чем Николай чувствовал стихийную силу Прометеева огня, голос самостоятельной, убежденной гражданственности, внушало ему ревнивую подозрительность. Глинка был музыкант-патриот, но Николаю нужен был музыкант-полицейский. Глинка пел голосом старорусской народной песни, но Николаю нужен был голос маршевой русско-немецкой команды. И в конце концов Глинка бежит из Петербурга, как из плена, разочарованный, разбитый,-- умереть на европейской свободе со своим оплеванным и осмеянным, никому не нужным "Русланом".

Любопытная вещь! До чего искание общественной целесообразности в искусстве свойственно русскому эстетическому вкусу, свидетельствует именно судьба "Руслана и Людмилы". При Николае им были недовольны как произведением, не сказавшим обществу ничего патриотического, чего ожидать давала право первая опера Глинки "Жизнь за царя". Впоследствии, когда великие музыкальные красоты и глубины "Руслана" были оценены и опера эта стала венцом и училищем русской музыки, неоднократно делались попытки навязать "Руслану" политический смысл, толкования в духе московского панславизма и квасного патриотизма. Я знаю две такие брошюры, вышедшие в 90-х годах. Одну написал артист Михайлов-Стоян, другую барон Таубе.

-- Une oeuvre manquée! {Неудавшееся произведение! (фр.).} -- презрительно говорит о "Руслане" Николаевский двор устами Виельгорского и возлагает на лоно свое как истинно великого и русского композитора жандармского генерала Львова. Записки этого Львова полны глубокого интереса, как документ любопытнейшего сплетения службы музыкальной с мотивами жандармерии. По приказу царя он всероссийски ревизует церковную музыку, чтобы в ней не было "современных выкрутасов", то есть романтического влияния. Русский Гайдн в голубом мундире не был бездарен, а скрипкою даже владел виртуозно, но как все-таки дилетант оказался ниже критики в грандиозном предприятии, которое и Глинку-то при всем его гении заставило сознаться, что ему недостает школы, и поехать на старости лет доучиваться в Берлин к Дену. Гусар Протасов управлял в это время русскою Церковью, а жандарму Львову предписано было сочинять "Херувимские" и "Отче наш"! Кто слыхал церковную музыку Львова, например, его пасхальные кондаки, не может не найти в ней бравых отголосков полковой канцелярии и ритмического треска барабанов на гауптвахте. Оперы Львова, писанные на патриотические сюжеты ("Староста" и др.), не имели никакого успеха. Тогда Николай, по свидетельству Герцена, вовсе запретил постановку новых русских опер. Даргомыжский поэтому оставался под спудом до шестидесятых годов. Но высший триумф политической опеки над искусством представляет собою изданный по повелению Николая том церковных фасадов, высочайше утвержденных. Кто бы ни хотел строить церковь, должен был непременно выбирать один из казенных планов. Герцен справедливо находил, что недоставало Николаю лишь издать собрание высочайше утвержденных мелодий. Но, собственно-то говоря, попытки и к тому делались, по крайней мере в области церковной музыки. Тот же самый А.Ф. Львов, ратуя о единообразии церковного напева и получив на то одобрение Государя, составил пение для литургии. Как первенствующему и влиятельному духовному лицу, он привез четырех певчих придворной капеллы к Филарету и заставил их пропеть литургию при нем. Митрополит прослушал, подумал и сказал: "Прекрасно. Теперь прикажите пропеть одному". -- "Как? -- сказал озадаченный Львов. -- Одному нельзя". -- "А как же вы хотите,-- спокойно отвечал Филарет,-- чтоб в наших сельских церквах пели вашу литургию, где по большей части один дьячок, да и тот нот не разумеет". Глинка получал от Николая наставления, как инструментовать композиции. "Забавное письмо от Кавоса. В этом письме сказано между прочим: