Я бы княжество управил,
Я б казны им поубавил,
Я бы пожил всласть,
Показал бы власть...
Удивительный русский оперный артист, которому новая музыка обязана десятками интереснейших открытий и толкований, Ф.И. Шаляпин создает из Владимира Галицкого сатиру, полную жизненной злости и яркости необыкновенной. Бешеный хохот веселой музыки хлещет, как бич,-- не нужно и слов, чтобы слышать метко рассыпаемые автором звонкие удары. Вообще русская музыкальная сатира, открытая Даргомыжским, продолженная и возведенная в перл творения Мусоргским и Бородиным, только начинает свою карьеру в публике благодаря той новой вокальной школе, что декламацией сблизила современную оперу с античною трагедией. Блестящими русскими представителями ее являются Шаляпин и Оленина д'Альгейм. Звуки "Семинариста", "Плясок смерти" и в особенности знаменитой теперь в России по милости Шаляпина "песни о блохе", полны самой язвительной, пророчески обличающей, в глаза плюющей современности.
Проповедники артистического квиетизма, бросающие в глаза художникам общественной мысли укоры бездарностью, забывают, что таким образом они зачеркивают для учеников своих ряды величайших имен своего искусства, начиная с Бетховена. Он -- как законный сын и и прямой наследник Французской революции, весь вылился из демократического духа и горел святым пламенем гражданской свободы до конца своих печальных, нищих, неподкупных дней. Они зачеркивают Вагнера, бойца на баррикадах 1848 года и автора памфлетов против Бейста, и Листа с его венгерскою саблею, полученною из рук Кошута. Они зачеркивают тоскливый плач Шопена -- балладу с = es, написанную на взятие Варшавы. Они забывают, что вагнеровская музыка полна почти до мистицизма возведенным романтическим восторгом к объединяемой тогда Германии, и не хотят знать, какую важную роль сыграли в объединении этом немецкие хоровые общества, гезангферейны. Возвращаясь на русскую почву, можно с полным правом утверждать, что у нас почти не было талантливой музыки, старающейся скрыться в звуках для звуков от общественных волн и наплыва политических интересов. Наиболее яркими представителями музыки не от мира сего считаются у нас Чайковский и Рубинштейн. С первым я был знаком лично и могу засвидетельствовать, что его общественно-политическое безразличие очень подлежит сомнению. Чайковский был умеренно-либеральный монархист типи-ческой интеллигентной марки, выработанной московскими шестидесятыми годами. Он сочинял коронационные кантаты и патриотические увертюры, потому что это занятие не было противно его монархическим убеждениям, но мягкое свободолюбие грустящего либерала и кающегося дворянина постоянно влекло его к иным темам и типам. Начиная еще с "Опричника", Чайковский постоянно мечтал о политическом колорите, который так легко удавался его антагонистам, ибо был плотью и кровью "Могучей кучки", но ему доставался туго и бледно. Наиболее энергическою попыткою Чайковского к политической характеристике оказался "Мазепа", где многое им было хорошо задумано, а кое-что и успешно достигнуто: например, фигура Орлика, сцена казни с пьяным казаком. Последнею заветною мыслью Чайковского было создать "Капитанскую дочку" с широкою картиною пугачевского бунта, разлитою в могучих волжских песнях. Что касается Рубинштейна, то лучшею характеристикою этого "не политического" композитора служит то обстоятельство, что огромное большинство его опер запрещено к исполнению в России: "Моисей", "Христос", "Суламит", "Купец Калашников". Запрет мотивируется религиозными соображениями, но -- что же более политично в современной России, как не религия? На "Купца Калашникова" наложил печать запрета сам г. Победоносцев -- за фигуру царя Ивана -- как он служит панихиду по убиенным среди пьяных опричников. Сын Рубинштейна, покойный Яков Антонович, передавал мне такую сцену. Однажды посетив консерваторию, Александр III, уже при отъезде, на крыльце, подозвал Антона Григорьевича и сказал ему своим густым голосом:
-- Антон Григорьевич, мне очень жаль, что ваш "Калашников" все еще под запретом. Сделайте удовольствие Константину Петровичу: вычеркните эту вашу панихиду...
Рубинштейн отступил с поклоном, упрямо потрясая своею косматою гривою:
-- Ваше величество! Что написано пером, того не вырубишь топором!..
Единственным исключением из духовных опер Рубинштейна, допущенных к представлению, оказались "Маккавеи", полные, однако, столь искренним и бурным энтузиазмом любви к еврейскому народу, что уже тем одним они получают глубокий политический смысл и значение в государстве, где евреи унижены и бесправны. Остальные музыкальные мистерии Рубинштейна запретны, как штунда, как мистические полотна Боровиковского, на вес золота скупленные хлыстами и скопцами в тайники своих "кораблей", как "Святое семейство" Верещагина, как "Распятие" и одно время "Христос пред Пилатом" Н.Н. Ге.