Удавили в Курасовском лесу караульщика -- с тем, чтобы разделить для каких-то колдовских целей веревку, снятую с мертвого. Но верили ли они в эту веревку? Ой, слабо! Это нелепое и страшное дело совершено было с беспощадной жестокостью, но без веры, без твердости: говорят, что мужики рыдали на суде, как дети. Да у них и ни во что нет веры.
...Экспроприация -- "руки у верх" -- окорока ветчины... "-- Ну, да и всыпят им теперь за эти руки! Удавят, говорят".-- "Это за ветчину-то удавят?" -- "Нет, за транду, Господи, прости Ты мое согрешение..."
Пашут целую тысячу лет;-- да что я! больше! -- а пахать путем -- то есть ни единая душа не умеет. Единственное свое дело не умеют делать! Не знают, когда в поле надо выезжать! Когда надо сеять, когда косить! "Как люди, так и мы",-- только и всего. Хлеба не единая баба не умеет спечь,-- верхняя корка вся к черту отваливается, а под коркой -- кислая вода...
-- Пропала жизнь, братушка! Была у меня, понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей дуре платок заграничный, а она взяла да и истаскала его наизнанку... Понимаешь? От дури да от жадности. Жалко налицо по будням носить,-- праздника, мол, дождусь,-- а пришел праздник -- лохмотья одни остались... Так вот и я... с жизнью-то своею. Истинно так!
Шатаются, корчатся, делают страшные рожи, вонючие, дикие, мутные бреды тифозной отравы -- и растет их пустопорожний гул и потемняют они разум и память человеческую, пока не обрывает их истерический вопль насмерть перепуганного, с растерзанным сердцем слушателя:
-- Тихон Ильич! Ты с ума сходишь! Опомнись!
Герои г. Бунина, братья Красовы, расстаются с читателем, стоя на границе сумасшествия от истасканной наизнанку жизни, может быть, одною ногою уже и за границею... Похоронив остатнюю красоту деревни в символе гнусно, глупо и подло выданной замуж Авдотьи Молодой, они бегут в город.
Я нарочно заимствовал летопись деревенских смрадов из помещичьего письма г. Бунина, а не из урядницкого рапорта г. Родионова, хотя, повторяю, факты ужасающе параллельны и в том, и в другом. Больше того скажу: г. Родионов кое в чем даже добрее к деревне, чем г. Бунин, потому что не оставил ее без положительных типов, нарисовал для нее идеалы добродетельного "старца", заимствованного из Григоровича, если еще не из Карамзина, и таковой же старицы, добравшейся к нашим временам едва ли не из Мельникова-Печерского. У г. Бунина -- чисто: кругом развал, голод, упадок, мерзость запустения, тьма и -- во тьме -- судорожно стучит зубами чья-то челюсть о челюсть... Но у г. Бунина, конечно, нет и тени той добродетельно-начальственной злобы, той дикой надменности служащего представителя "высшей расы", той бессердечной веры в узаконенное насилие, того буржуазного презрительного самодовольства, которым пропитана бесчеловечная книга г. Родионова. "Наше преступление" написано "дикарем цивилизации". "Деревня" -- тонким интеллигентом-эстетом, который возмечтал написать деревенских варваров и дикарей как они есть и, даже отложив в сторону привычную элегантность слога, их подлинным языком. В самом деле, Г. Бунин пустил для "Деревни" в ход столь обширный и смелый "народный" словарь, что -- до речной полиции Н.М. Баранова, конечно, ему еще далеко, но к диалекту судовщиков он иногда приближается с бесстрашием, достойным лучшей участи. Но, когда на полотне г. Бунина стали выступать, намеченные им мрачные образы, художник струсил собственных этюдов и эскизов, и попятился от них с жалобным воплем отвращения и страха, и не кончил картину, не дав этюдам обобщающего вывода, не осветив их накопления синтезом. Вот,-- думаю я сейчас о гг. Родионове и Бунине и представляются они мне в таком противоположении. Деревенский господский дом. Окна закрыты ставнями, на болты. Откуда-то издалека доносится глухой гул огромной человеческой толпы. Г-н Бунин, бледный, в жесточайшем припадке мигрени, с блуждающими глазами, ходит по угрюмым комнатам, испуганно косится на закрытые ставни и выкрикивает истерическим голосом:
-- Гадко! Отвратительно! Страшно! Жалко! Несчастные! Видеть их не могу! Душа разрывается! Звери! Нервы не выносят! В город! скорее в город! Боже мой! да почему же так долго не подают лошадей? Ведь мы опоздаем к поезду... еще сутки ждать среди этих горемычных! скот... жалких людей... Поторопите кучера, пожалуйста!
А г. Родионов, внушительный и величественный, в светлых пуговицах, у стола с самоваром "неторопливо" прихлебывает чай из стакана и "спокойно" говорит: