-- И что вы, Иван Алексеевич, право, так себя расстраиваете? Решительно вам незачем спешить в город. Напрасно изволите беспокоиться, никакой нет опасности. Будьте благонадежны. Вот повешу я три тысячи человек...
И сдается мне, что из всех страшных призраков, окруживших испуганное воображение г. Бунина, самым страшным покажется ему в эту минуту услужливый и успокоительный г. Родионов, и от него-то именно наипаче припустится г. Бунин, чураясь и отмахиваясь, бежать -- куца глаза глядят.
Еще одно сравнение. В каждом произведении любого писателя находится несколько строк, из которых вдруг с необыкновенною яркостью и выразительностью выглянет собственное лицо автора, так что строки эти, подчеркнутые страстною искренностью явления, станут для вас символическим ключом и к произведению, и к автору... В "Деревне" г. Бунина ключ этот дает следующая сцена:
"Внизу, у моста -- кучка мужиков. А навстречу, на крутой размытой дороге, бьется в грязи, вытягивается вверх тройка худых рабочих лошадей, запряженных в тарантас. Оборванный, но красивый батрак -- стройный, бледный, с красноватой бородкой, с карими умными глазами -- стоял возле тройки, дергал вожжи и, надсаживаясь, кричал: "Н-но! Н-но!" А мужики с гоготом и свистом подхватывали: "Тпру! Тпру", и при каждом их слове отчаянно простирала вперед руки сидевшая в тарантасе молодая женщина в трауре, с крупными слезами на длинных ресницах, с искаженным от ужаса и болезненным лицом. Ужас, напряжение были и в бирюзовых глазах толстого рыжеусого человека, сидевшего с ней рядом. Обручальное кольцо блестело на его правой руке, сжимавшей револьвер; левой он все махал, и, верно, ему было очень жарко в верблюжьей поддевке и дворянском картузе, съехавшем на затылок. А со скамеечки против сиденья с кротким любопытством озирались дети -- мальчик и девочка, бледные от холода и усталости, закутанные в шали".
Тут, как и в вокализах тенора-барчука, конечно, нет обстоятельств г. Бунина, нет его наружности (сколько могу судить по портретам), нет его тона и манер, но есть его психология и налицо генезис его угрюмой "деревни".
V
Итак, один из представителей деревенской интеллигенции -- землевладелец -- сбежал. "Бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла", с разбитыми нервами, плаксивыми словами и брезгливым сожалением, которое больше похоже на страх и отвращение. Другой -- остается "на вверенном ему посту" с твердым намерением вытрезвить и оздоровить деревню чрез виселицу и розги. На очереди еще двое: батюшка и учительница.
Батюшку я пока оставлю в покое, ибо г. Гусев-Оренбургский, который за батюшку эпистолы к нам подписывает, требует внимания особого и пространного, а у меня сейчас нет ни времени, ни материалов, ни в статье -- места. Значит, оставим батюшку "наутрие" и обратимся к учительнице.
Рассказы г-жи Милицыной, изданные "Знанием", послужат мне материалом. В чисто художественном отношении они -- некрупное, но приятное явление: опрятное, мягкое, женское письмо, вдумчивое и старательное, памятующее старую истину, что "художник мыслит образами", но никогда не злоупотребляющее ею до невозможности поверки образного мышления логикою. В рассказах г-жи Милицыной есть нечто, несомненно, свое. Она вышла не из литературного подражания -- не из Горького, не из Андреева, не из Куприна, но из собственной своей скромной и спокойной наблюдательности, может быть, даже из личного дневника. Личность свою она совершенно спрятала за наблюдение, "я" нигде не звучит, нарочной проповеди не слышно, тенденциозной ретуши светотеней не заметно. Смотрит ласковая женщина на белый свет и, не мудрствуя лукаво, доброжелательно описывает, как его видит,-- по возможности стараясь, чтобы выходило складно. Эта основная черта -- объективной наблюдательности -- сейчас особенно важна мне в г-же Милицыной: благожелательная свидетельница-очевидица для целей моего очерка нужнее писательницы-художницы.
Наблюдения г-жи Милицыной дают картину деревни отнюдь не более светлую, чем наблюдения г-на Бунина, графа Алексея Н. Толстого и -- в другой категории -- г. Родионова. Напротив. Ту сумбурную схему, которую я выбрал из всех поименованных сочинений из "Деревни" г. Бунина, г-жа Милицына пополняет еще многими пунктами, которых мужчины не коснулись вовсе либо едва по ним скользнули (Бунин). Так, например, у нее одной рельефно выступает тот рецидив,-- употребляю именно это слово, потому что в недавнее еще время эта сторона "власти тьмы" серьезно пошатнулась было,-- тот рецидив темнейших языческих суеверий, который, оказывается, обволакивает современную деревню не менее густо, чем в Ярославовы времена. Г-н Родионов сообщает нам факты деревенского безбожия, переходящего в цинические кощунства. Спорить против них не то что не приходится, а даже и не стоит, потому что -- когда почитаешь спокойные рассказы г-жи Милицыной, страстные страницы г. Гусева-Оренбургского и испуганные стоны г. Бунина, то не тому начинаешь удивляться, что завелся в участке г. Родионова какой-то Сашка, безбожный сквернослов, но тому, как еще, кроме Сашек подобных, уцелели в деревне люди с каким-либо религиозным чувством.