-- До религии ли нам, свиньям? Поживи-ка ты в деревне, похлебай-ка серых щей...
За пятьдесят лет, отделяющих нас от Филаретова "осени", принятого за статью "о сене", религиозное сознание народа -- того, который почитается "православным" -- не двинулось вперед даже настолько, чтобы о здравии младенцев не возносились заговорные молитвы к... "куриным богам!" ("Веревка"). В книжках г-жи Милицыной читатель встретит свеженькими, неприкосновенными, властными суеверия, против которых восставал с церковной кафедры еще в XIII веке Серапион Владимирский.
Если дикарь, переросший своим сознанием уровень "куриной веры", ее отверг, а другой, высшей, по темноте своей, сам не нашел и в людях не встретил -- кто же виноват в том, что он остается вовсе без веры и, не нуждаясь в вере сам, в грубости своей глумится над чужою верою? Г-н Родионов много написал о безбожии деревенских парней, но не рискнул показать нам ни той образцовой учительной церкви, вопреки проповедям и примеру которой создалось деревенское безбожие, ни той превосходной школы, которая изнемогла в напрасных усилиях перевоспитать чудовищую деревенскую грубость. У него расправа короткая: во всем виноваты "свободы". Пришли освободители и в один прием развратили богоспасаемую крестьянскую тишь -- да так ловко, прочно и бесповоротно, словно не бывало пятидесяти лет смиренной воли, а в них -- не видала деревня ни попов, ни учителей. Спросить, куца же в таком случае сие-то последние глядели, что они-то пятьдесят лет делали, за что они-то народный хлеб ели,-- г. Родионову даже не приходит в голову. Это люди, посаженные в деревню начальством... Значит, нечего о них и рассуждать: они святы. А виноваты во всем свободы, да проклятое природное злонравие мужика, который, известное дело, только и норовит как бы ему "Бога во щах слопать". Г-жа Милицына посвятила религиозному сознанию деревни несколько рассказов, отнюдь не с враждебною тенденцией чернить православное духовенство. Напротив, редко когда-либо и кто-либо в русской литературе (разве И.Н. Потапенко смолоду) поднимал так высоко прекрасный образ верующего честного пастыря, слившего свою жизнь воедино с овцами паствы своей, как г-жа Милицына -- о. Андрея в рассказе "Идеалист". Но именно этот же превосходный раз -- наилучший обличитель, почему так безнадежно расшатано дело господствующей церкви по управлению народною совестью; почему мужик, когда "куриная вера" для него рухнет, а без новой душа томится, идет с религиозными поисками своими не в церковь к попу, а в секту к "апостолу", "братцу", либо начетчику. Деревня г. Родионова -- удивительная деревня: в ней ни попа, ни учителя, ни сектантов. Всех их он вычеркнул из своих наблюдений как явления другой плоскости. Г-н Родионов объявляет деревню "безбожною" -- в то время как ее религиозные искания плодят что день, то новые секты и толки, и вон дело дошло уже до того, что мистики-интеллигенты заболевают "простофильством" и ползут в народ набираться религиозного духа (Андрей Белый -- "Серебряный голубь"). Другой замечательно интересный рассказ г-жи Милицыной -- "Ученый диспут" -- дает нам картину встречи двух новых религиозных течений в народе, двух "богоискательств": столкнулись заново перерожденный старый тип книжника, начетчика, и совсем новый сектант-рационалист. Они враждебны и борят друг друга не только в слове, как в старину, но и в духе. Но о господствующей церкви -- между ними ни полслова. Она просто уже не существует для них обоих: осталась вне народной религии. Поп, церковь -- для них уже в том же разряде как волостное правление, воинское присутствие, камера земского начальника: нечто неизбывное, начальственное и -- мирское. Религия же заключалась в собственной, внутрь себя обращенной, этитической мысли либо в диалектическом испытании чужих религий. Как может быть иначе? Батюшка идеалист, о. Андрей, прекрасен, но такого батюшку искать -- все равно, что ловить белого дрозда, и даже, когда он обретается, то один в поле не воин. Да еще, гляди, и не на монастырском ли он покаянии! Батюшки-чиновника, бессердечного сухаря Ампилонского (рассказ "Волшебный фонарь"), достаточно, чтобы убить остатнюю веру и там, где она еще теплится. А батюшка из "простых"... "Отец Иван, царство ему небесное, почитай завсегда пьяный был, и до баб дюже охоч. Бывало, пойдет кадить; одной рукой Богу кадилом машет, а другой нас, молодых баб, норовить ухватить. И ведь где? -- в церкви, перед Богом, перед Его пречистым ликом... А отец Петр, Павел, Яков -- что только они над нами не делали... Ты ведь, милая, не всех их знала; Петра не помнишь. От Петра пошло у нас "по горячему следу" покойнику поминки справлять. Бывало, придут брать покойника, на кладбище несть, снимут его со стола, вынесут во двор, и стоит он там, сердешный, дожидается, пока не кончат его поминать попы. Не гребливы были. Прямо за немытый стол, после покойника, садились, а мы-то, бывало, бабы, стоим во дворе, покойника караулим, чтоб скотина как не опрокинула его али собака не подошла. Зима, стужа, иззябнем все. Вылезут они из-за стола, пьяные-препьяные, а покойник уже замерз, и мы с ним померзли; а летом мухи его всего облепят... Идут впереди гроба, шатаются..." ("Веревка").
То-то вот и есть. "До религии ли нам, свиньям? Поживи-ка ты в деревне, похлебай-ка серых щей!" Не только дикие парни г. Родионова, но и братья Красовы г. Бунина, которые, с урядницкой точки зрения, конечно, уже самый почтенный элемент деревни,-- совершенные атеисты. А -- кому еще "до леригии", тот, если темен и неразборчив, застревает в "куриной вере" и самое свое православное христианство обращает в идолопоклонство и ведовство ("Около угодника"); если просвещен и искателен духом, идет в секту. Внизу -- ведунья и юродивый, требник Петра Могилы и веревка с удавленника, вверху -- сектант-мистик или рационалист, посредине -- пустое место религиозного безразличия, в котором водятся, конечно, и атеисты. Из них спокойные помалкивают, ибо "себе дороже" и "ни к чему", а бахвалы, спьяну, богохульствуют, за что попадают под суд. Г-н Родионов собирается пьяных атеистов пороть и вешать. Но если виселица -- не общество трезвости, не школа и не больница, то еще меньше шансов, чтобы она оказалась церковью.
Школа (здесь не стоит поднимать вопроса даже о многообразности ее) обращена в ад для всякого педагога, приступающего к делу с серьезными просветительными, образовательными и воспитательными планами ("Волшебный фонарь"). Она -- нищая и отдана всецело под иго того полицейского интеллекта, от имени которого ораторствует г. Родионов. Не угодно ли послушать другого представителя интеллекта этого?
Вы состоите здесь, в моем стане, учительницей... Здесь, сударыня, мне кажется, при ужасающей бедности этого села и поэтому особенно ужасном для него, тлетворном соседстве большого губернского города, с его развратом и пороками, здесь крестьяне более, нежели где-либо, нуждаются в просвещении, в руководительстве ими, в братском сочувствии к ним со стороны интеллигенции.
Кажется, читатель, мы недавно уже слышали где-то эти речи? Ба! Да это же почти дословно -- из благожелательного предисловия г. Родионова... Разница только в том, что г. Родионов сам собирается и зовет кого-то "долг платить", а становой Яхонтов ("Волшебный фонарь") приехал долг сделать: просить у учительницы сто рублей "взаймы" за аттестацию ее благонадежности... Учительница отказала и поплатилась за дерзость эту. Идеал же учителя, который нужен полицейскому интеллекту, ищите у Бунина.
-- Что ж, учатся ребятишки-то? -- спросил Кузьма.
-- Обязательно,-- сказал Оська.-- Ученик у них бядовый.
-- Какой ученик? Учитель, что ли?