"Погоди же ты, дрянь!-- думаю,-- я тебя такъ пугну, что ты у меня забудешь не слушаться!"
"Вотъ однажды, когда Кончакъ съ полнымъ удобствомъ расположился на своемъ облюбованномъ одрѣ, я взялъ да и покатилъ кушетку быстро-быстро. Кончакъ какъ испугается! Да какъ прыгнетъ! Кушетка -- отъ прыжка его у меня изъ рукъ! Самъ я носомъ въ паркетъ! А кушетка, перебѣжавъ черезъ залу, ударилась о ножку ломбернаго стола и перешибла ее пополамъ. Это называется толчкомъ!
"Зная свою силу, Кончакъ стыдился злоупотреблять ею и не былъ забіякой. Идетъ, бывало, величественный, гордый, и не удостоиваетъ даже замѣчать приставаній задиръ изъ меньшей собачьей братіи. Но не дай богъ никакой шавкѣ или другой подобной дряни довести Кончака до того, чтобы онъ наконецъ снизошелъ къ ней своимъ гнѣвомъ. Онъ ея не грызъ, не топталъ, а, просто,-- схватитъ собачонку зубами за загривокъ, тряхнетъ ее, подшвырнетъ вверхъ и шествуетъ дальше. А собачонка лежитъ и околѣваетъ... Одно время господинъ Кончакъ, что грѣха таить, началъ было увлекаться этимъ спортомъ: ужъ очень онъ не любилъ маленькихъ собачонокъ!-- принялся подбрасывать и тѣхъ встрѣчныхъ, которыя его не трогали. Но я его отчиталъ и выпоролъ ремнемъ. Онъ понялъ, за что, и прекратилъ свое озорство.
"А съ кошками, вопреки пословицѣ, отлично ладилъ. Настолько, что одна черная Муська повадилась даже спать у него на спинѣ, и онъ позволялъ, не сердился. Между тѣмъ любилъ онъ и спать и жить одиночкою и товарищей въ покоѣ своемъ не терпѣлъ. Настолько, что, когда мы завели ему подружку, сенъ-бернарицу Чагу, то Кончакъ, вмѣсто радости, страшно обидѣлся. Грызться съ новой пришелицей онъ, по собачьему рыцарству, конечно, не могъ и не сталъ, но возненавидѣлъ и запрезиралъ ее жестоко. Каждая ласка Чагѣ отъ кого-либо изъ насъ оскорбляла его и заставляла страдать. На этомъ онъ впервые поссорился съ Марѳушей, и, повидимому, пережитая драма ревности уже не забылась имъ никогда: беззавѣтная привязанность его къ любимѣйшей въ нашемъ домѣ значительно охладѣла.
"А Чага была, какъ нарочно, псица добродушнѣйшая и характера преобщительнаго,-- настолько же склонная къ товариществу, насколько Кончакъ его чуждался. И вотъ началось у насъ сущее бѣдствіе, особенно по ночамъ. Чага ищетъ общества, а Кончакъ избѣгаетъ. Уляжется онъ на свою циновку,-- Чага туда же. Кончакъ сію же минуту встаетъ и переходитъ на другое мѣсто. Чага за нимъ. Онъ на третье. Чага за нимъ. Кончакъ начинаетъ злиться и на четвертомъ мѣстѣ уже не ложится, а рушится на полъ, съ такимъ шумомъ, будто дворникъ разсыпалъ вязанку дровъ. А Чага опять тутъ какъ тутъ. Такимъ манеромъ кочевали они цѣлыми ночами по квартирѣ и надоѣдали шумомъ своимъ ужасно. До бѣлаго свѣта то и дѣло просыпаешься, слыша, какъ "дворникъ опять разсыпалъ дрова".
"Ласковая Чага недолго прожила у насъ: почти необходимая собачья болѣзнь, чума, осложнилась у нея менингитомъ, и пришлось бѣдную собаку отравить въ лѣчебницѣ хлороформомъ, потому что страдала она непереносно. Кончакъ выдержалъ чуму легко, но съ того времени сдѣлался особенно важенъ и серьезенъ. Право, можно было предположить, что, впервые встрѣтившись съ загадкой смерти, онъ ее обдумываетъ, какъ принцъ Гамлетъ на четырехъ лапахъ. Около этого же времени еще одинъ случай произвелъ на него сильное впечатлѣніе, которое, замѣтно для всѣхъ, отразилось на его душевномъ состояніи. Однажды, весною, разыгрался онъ со своей пріятельницей, кошкой Муськой. Да такъ рѣзво, что, удирая отъ него, Муська угораздилась вылетѣть въ открытое окно, съ четвертаго этажа. Высоту любой петроградецъ можетъ оцѣнить: это угловой домъ Пантелеймоновской-Моховой, этажъ надъ ломбардомъ. Конечно, Муська не убилась, но, какъ истая кошка, встала на всѣ четыре пружинныя лапки и только потомъ пролежала сутки. Но воздушный полетъ пріятельницы поразилъ Кончака страшно. Онъ едва не выскочилъ слѣдомъ за нею. Вскинулъ переднія лапы на подоконникъ, высунулъ голову, искалъ Муську глазами во дворѣ и оглушительно тревожно лаялъ, очевидно, почитая, что приключилось что-то сверхъестественное, и пытаясь разобраться въ тайнѣ необыкновеннаго прыжка. И затѣмъ онъ долго ходилъ задумчивый, не будучи въ состояніи обмозговать ни того, какъ Муська могла перелетѣть такое большое пространство, ни того, какъ она, въ полетѣ, осталась жива. По всей вѣроятности, Муськинъ авторитетъ выросъ для Кончака послѣ этого приключенія очень высоко.
"Кончакъ умѣлъ любить, но умѣлъ и ненавидѣть. Замѣчательно, что нелюбовь его направлялась всегда на людей, дѣйствительно весьма не симпатичныхъ и подозрительныхъ. Такъ, живя на дачѣ въ глухой усадьбѣ Новгородской губерніи, я просто, не зналъ, что и дѣлать съ отвращеніемъ Кончака къ семьѣ управляющаго имѣніемъ. Никто изъ этой семьи никогда не могъ подозвать его, хотя бы и приманкою. А когда жена управляющаго вздумала его погладить, Кончакъ, никогда ни на кого не бросавшійся, цапнулъ ее за руку и -- диво, что не изувѣчилъ, потому что зубы его оставили на рукѣ одиннадцать пораненій. Замѣчательно, что врачъ, перевязывавшій женщину, но никогда не видавшій Кончака, опредѣлилъ по характеру ранъ:
-- Ну, тетенька, благодарите Бога, что попали на умную и добрую собачку: она васъ, подумавши, кусала; другая подобными зубищами сразу бы сняла вамъ все мясо съ костей.
"За эту злобную выходку Кончакъ получилъ отъ меня жесточайшую порку, къ великому негодованію собственному и вѣчной своей покровительницы и заступницы Марѳуши, которая находила, что такой дрянной женщинѣ, какъ управляющиха, досталось подѣломъ и еще мало, по грѣхамъ ея. Когда Кончака наказывали справедливо, онъ подчинялся легко и переносилъ наказаніе спокойно. Но за незаслуженную кару онъ однажды ровно двѣ недѣли "не разговаривалъ" съ вашей мамой, то-есть не подходилъ къ ней, не бралъ изъ рукъ ея пищи,-- и оба отъ ссоры своей жестоко страдали, пока однажды не помирились такъ же неожиданно, какъ поссорились. Когда я наказывалъ Кончака за искусанную управляющиху, онъ тоже считалъ наказаніе незаслуженнымъ и бѣсновался страшно, рычалъ и вылъ, такъ что переполошилъ околотокъ на версту. Послѣ порки я одѣлъ его въ намордникъ, чего онъ терпѣть не могъ, и заперъ въ пустую комнату, рѣшивъ продержать въ карцерѣ цѣлыя сутки. Заключеніе свое Кончакъ принялъ въ гордомъ молчаніи. Но на завтра, когда я пришелъ его выпустить, комната была пуста: узникъ удралъ въ окно, высадивъ грудью раму.
"Я испугался. Ахъ, убѣжалъ мой обиженный Кончакъ въ лѣсъ, да -- какъ нарвется онъ тамъ на косолапаго Мишку!.. Звѣри эти все то лѣто бродили въ окрестностяхъ. Но ищу его по саду и вдругъ вижу: стоитъ, какъ статуя, на горкѣ надъ озеромъ, да такой мрачный, да такой разочарованный! Вотъ только бы лапы на груди сложить да и выть изъ "Демона":