-- Я вѣдь помню, Феликсъ, -- говорила она атаману, -- у него были деньги. Старикашка пряталъ ихъ въ землю, подъ уксуснымъ боченкомъ.
И съ дикимъ хохотомъ кричала несчастному Жаку Магро:
-- Не дурачьтесь, родитель. Показывайте, гдѣ ваши сокровища. Али не узнали? Въдь это я -- ваша дочка, Марія, -- пришла къ вамъ за своимъ приданымъ.
Старикъ вглядѣлся въ вѣдьму и изпустилъ ужасный вопль: въ ея чертахъ, искаженныхъ виномъ и болѣзнями, онъ, дѣйствительно, увидѣлъ личико своей Маріи, еще недавно такое милое и невинное. Отъ волненія у него отнялся языкъ. Онъ страшно глядѣлъ и не въ силахъ былъ произнести ни слова.
Но Марія сказала:
-- Нѣтъ, папаша. Это -- дудки. Вы у меня заговорите и даже запоете.
И она, разувъ его, собственными руками воткнула ему между ножными пальцами горячіе угли съ очага и, взявъ мѣхи, раздувала накалъ, чтобы не гасли. Мясо трещало, смердѣло и лопалось, а мученикъ ревѣлъ нечеловѣческимъ голосомъ, но словъ у него не было. Негодяйка со своими приспѣшниками мучила его цѣвлую ночь, и только заря прогнала гнусную шайку въ ея трущобы.
А къ вечеру того же дня, въ пустыньку чуть живого Жака Магро зашелъ пилигримъ. Ничутъ не удивило его жалкое положеніе отшельника, и не подалъ онъ помощи бѣдному старику, а сѣлъ у ногъ его и долго смотрѣлъ на него съ свирѣпою улыбкою.
Потомъ сказалъ:
-- Ну, что? Какъ понравилась тебѣ твоя дочка, Mapiя Магро? Неправда-ли, я воспиталъ изъ нея премилое созданіе?