Мешканов хихикал. Рахе возразил с ленивою досадою:
-- Н-ню! Который год ты знаешь наш Захар и до сих пор не можешь быть привычайный? Он видал, что ты себя горячишь, Маша и Саня взошли в своя вечная пикировка... н-ню, он не любит шум, спор и -- чтобы бывать со своим голос между вами посредник...
-- Сия благоразумная лисичка,-- хихикнул Мешканов,-- в дурную погоду завсегда в свою норку прячется! Не охоч наш Захар Венедиктович брать на себя ответственность и высказывать свое решительное слово в делах, могущих иметь исход двоякий...
-- Отвратительная манера!-- со злостью воскликнул Берлога.-- Возмутительно мне это в нем! Я Захара люблю, уважаю, первый с ним друг, но трусость эта его нравственная, греческое вилянье хвостом ни в сих, ни в тех... брр!.. Ненавижу!.. Тушинец! Переметная сума!
Он уселся на ручку той же качалки, где колыхалась Юлович, и приятельски обнял певицу.
-- Машенька! Сложи гнев на милость: пора! Не так уж я виноват пред тобою. Да не зайдет день твой в гневе твоем!
-- Пошел к черту!
-- Не верю: уже не сердишься,-- и глаза смеются, и губы врозь плывут... Прошло твое сердце, прошло.
Марья Павловна крепко ударила его в спину кулаком.
-- Эх ты!-- захохотала она.-- Конечно, прошло. Кто на тебя, непутевого, долго сердце удержит? Счастливчик! Баловень! Не стоишь ты того, а прошло.