Ободренный успехом, Мешканов продолжал живописать.
-- И притом-с,-- хо-хо-хо-хо!-- рожа не рожа, а на то похоже. Конечно, телосложение имеет... ну и всякое там молочное хозяйство в достаточном изобилии... хо-хо-хо-хо!.. Но ведь, собственно-то говоря-с, подобных лупёток a la russe {На русский манер (фр.).} в каждой прачечной по тринадцати на дюжину дают-с... хо-хо-хо-хо!..
-- Да что мы держим, Мешканов? -- осадил его Берлога.-- Раскричался о красоте, как гусь на дурную погоду!.. Что мы держим? Оперный театр или публичный дом? Нам не красавицы нужны, а примадонны!
Мешканов умолк, ворча про себя:
-- Ну тоже, знаете, нельзя же, чтобы рожею наводила уныние на фронт... Parole d'honneur! {Честное слово! (фр.).} Хо-хо-хо-хо!
Берлога стоял на своем.
-- Я Пташкиной лично не знаю и знать ее, собственно говоря, не хочу. Я не знаю, как она говорит. Очень может быть, что и глупо. Но поет она умно и со вдохновением.
-- Ей аплодировал Orchester,-- послышалась неожиданная ворчливая поддержка из облака, за которым скрывался Рахе.
-- Да-с!-- подхватил Берлога,-- ей аплодировал оркестр, и, согласитесь, уж это -- необыкновенно... Между своими скромничать нечего... Мы все -- артисты с именем и стоим кое-чего... Однако много ли таких вечеров можем мы -- каждый -- вспомнить в своей карьере, чтобы наше искусство растрогало и заставило аплодировать оркестр? Оркестр -- суровая, взыскательная музыкальная коллегия. Обыкновенно он, в своем замкнутом звуковом педантизме, так глубоко презирает нас, певцов, что даже и не слушает,-- у него одно в спектакле свято: капельмейстер и его палочка. Они издеваются над слабою нашею музыкальностью. Наши вольности в ритме, наши зыбкие тональности, которые мы извиняем себе, потому что их не слышит публика,-- для них уже смертные грехи против искусства. Ты, Маша, неоцененный клад для оперы, ты -- замечательная, иногда великая прямо артистка. Ты -- истинный, золотой человек для публики. Но посмотри: весь зал трещит рукоплесканиями тебе, а оркестр холоден как лед... много, много, что снисходительно улыбаются...
-- А -- что я с ними, змеями немецкими, поделаю?-- добродушно откликнулась Юлович.-- Я люблю, чтобы у меня от пения душа горела, а они там, в берлоге своей, только знай долги наши считают: где я за такт заскочила, да -- где со вступлением опоздала, да где вместо "до-диеза" попала в "фа-бемоль"... Сухари каторжные! Вот все равно что этот твой, Леля, ирод!