-- Нет,-- за что? В провинции публика храбрость любит.
-- Итак, милостивые государыни и милостивые государи,-- уже слегка комически продолжал Берлога, чувствуя, что анекдот Маши Юлович понизил враждебную ему температуру,-- падает последний пункт возражений против нашей дебютантки. Если в труппе нашей имеются певицы, у которых, по собственному их свидетельству, публика принимает руки за ноги, что не мешает нам считать этих певиц первою нашею гордостью и драгоценностью,-- то какое же основание имеем мы не допускать на свою сцену певицу только за то, что Господь Бог немножко расширил, как выражается Мартын Еремеич, ее молочное хозяйство?
-- Хо-хо-хо-хо!-- откликнулся Мешканов.-- Да я не против... Если вы, досточтимый, так крепко стоите за нее, разве я возражу хоть словом? Я не против! Совсем не против, а напротив: да будет ей триумф! да будет ей триумф!
-- С вашей стороны, старый грешник, было бы тем неблагодарнее и гнуснее быть против, что ведь я-то знаю ваши бурбонские вкусы: вам именно такие женщины нравятся...
-- Хо-хо-хо-хо! Говорите за себя, говорите за себя...
-- Нет, я-то вполне бескорыстен, ибо мое целомудрие и возвышенность чувств общеизвестны. Для меня женщины, в которых так много материи, подверженной закону земного тяготения, не существуют. Я люблю в женщине порыв вверх, воздушные линии и краски, воплощенный кусок голубого неба, облако, подбитое эфиром... Да-с! Офелию, Миньону, Лауру у клавесина...
-- Хо-хо-хо-хо! Чему блистательным доказательством является Настасья Николаевна!
Берлога посмотрел на режиссера притворно страшными глазами, потом улыбнулся самодовольно и сказал:
-- Поддел!.. Скотина!
-- Господа мужчины,-- возвысила голос Елена Сергеевна,-- не сделаете ли мне удовольствие отложить все эти... мясные разговоры до случая, когда останетесь одни? А то, знаете ли, странно как-то: милейший Андрей Викторович только что убеждал нас, что мы держим оперный театр, а не иное какое-нибудь заведение, но теперь сам заговорил так, что я уже начинаю терять соображение, где я, собственно говоря, нахожусь?